«Жажда науки» — это два слова из пушкинской характеристики Михаила Ломоносова. Пушкин полагал, что именно эта страсть была сильнейшей в душе Ломоносова — в душе, «исполненной страстей».

Пушкин точен — как всегда. К науке у Ломоносова отношение — страстное. Неуемное желание познавать, как устроен мир, заставляло его оставлять родных (сначала отца, а потом, через десять лет, молодую жену с ребенком), чтобы учить чужие языки, осваивать нормы поведения в незнакомых мирах. (И тут сразу не скажешь, к чему легче привыкнуть — к буйным нравам буршей в Германии или к интригам коллег-профессоров в России.) Оно же и увело его с начала из села Денисовка на Северной Двине в Москву, потом в Киев, Петербург, а затем в Марбург и в Фрайберг и снова в Петербург, превратив поморского юношу, каких много, в фигуру мирового значения, каких мало.

Денисовка, Москва, Киев, Петербург, Марбург, Фрайберг... Как просто сейчас это написать, и как сложно было совершить это путешествие тогда. Начать с того, что каждый его этап — поездка в неизвестность. О Москве поморскому труженику, жителю Денисовки известно лишь, что она — есть. О Соловецких островах поморы знали куда больше, чем о столичном граде. Жизнь на Севере никогда не была легкой, но в должной мере понятной. Живи, как предки жили, ходи, когда надо, в церковь, не бойся моря, женись, как время придет, детей заводи.

Уходить пешком, зимой, девятнадцатилетним, прихватив «Грамматику» Смотрицкого и «Арифметику» Магницкого, тайно, не простившись с отцом — и зачем?

Спросим иначе: за чем? Не за любовью: среди страстей Ломоносова как раз эта занимает, похоже, последнее место. Не за богатством: роскошь, судя по всему, никогда не прельщала Михаила Васильевича, даже во времена успеха и солидного положения. Не за славой, не за властью. Даже приключения сами по себе не слишком манили юношу, да и поморский промысел уж чем-чем, а приключениями бы обеспечил: и бури морские, и опасности, и труды на грани физических возможностей, и даже свобода самостоятельных решений и поступков — всем этим родные края обещали одарить сполна.

Но жажда науки гнала его туда, где занимаются добычей знаний, а не рыбы.

В письме Ивану Ивановичу Шувалову (1753) Ломоносов перечисляет трудности и соблазны, которые должны были бы отвратить его от стремления к образованию, окажись юноша послабее, и заключает с гордостью: «Таким образом жил я пять лет и наук не оставил».

Тем более решительным шагом в неизвестность должно было стать путешествие в Европу. Нам трудно сейчас представить тогдашнюю разорванность мира, разъединенность его разных участков, фантастичность представлений о других краях и странах, а более того — состояние отсутствия каких было то ни было представлений. Девушку замуж провожали в соседнюю деревню — и то на чужую сторону, что ж говорить о стороне совсем чужой, неизвестной, про которую и в книжках не написано толком, и картинку подсмотреть негде. Уехать из пространства родного языка в мир, где и говорят-то иначе, по-иному богу молятся, и едят, и пьют не по-нашему — едва ли не то же самое, что умереть, уйти в мир иной, откуда нет возврата. Вот при Борисе Годунове отправили было восемнадцать юношей из московского государства учиться в Англию, да во Францию — ну и где они?

Упрощало задачу лишь то, что в этот раз Михаилу Ломоносову не пришлось совершать путешествие тайно. Решение принимала Академия наук, даже брала на себя финансовое обеспечение путешественника, да и отправлялся в поездку Ломоносов не один, а в составе двенадцати наиболее способных воспитанников Академии наук. С финансовым обеспечением, правда, не заладилось с самого начала. Триста рублей, выданных каждому — немалые деньги, но треть Ломоносов потратит еще до переезда в Германию. В Марбургский университет отправлены трое: М. В. Ломоносов, Д. И. Виноградов и Г. У. Райзер. Цель — вполне практическая: сделать из юношей специалистов по геологии и минералогии, понимающих, «как надлежит узнавать и отличать друг от друга все роды камней, руд и проч., что находят в земле из естественных тел».Читать дальше >>>