Новости партнеров


GEO приглашает

Летний фестиваль комедий «Итальянские истории» — продолжается в новом сезоне. Откроется он премьерой комедийного блокбастера — «Захочу и соскочу. Мастер-класс» Сиднея Сибилии с Эдоардо Лео и Гретой Скарано в главных ролях


GEO рекомендует

Чайник VITEK VT-7051 прозрачный, как вода, поэтому будет гармонично смотреться на любой кухне. Дополнительное преимущество модели — сертифицированный английский контроллер Strix. Благодаря ему чайник проходит не менее 3 000 циклов закипания и может прослужить в пять раз дольше обычного


Новости партнеров

Жажда науки

GEO представляет: серию исторических очерков о путешествиях русских ученых, писателей и философов за границу. Герой первый — Михаил Ломоносов. Знания, полученные им в Германии, стали «фундаментом» Московского университета
текст: Анна Чайковская

«Жажда науки» — это два слова из пушкинской характеристики Михаила Ломоносова. Пушкин полагал, что именно эта страсть была сильнейшей в душе Ломоносова — в душе, «исполненной страстей».

Пушкин точен — как всегда. К науке у Ломоносова отношение — страстное. Неуемное желание познавать, как устроен мир, заставляло его оставлять родных (сначала отца, а потом, через десять лет, молодую жену с ребенком), чтобы учить чужие языки, осваивать нормы поведения в незнакомых мирах. (И тут сразу не скажешь, к чему легче привыкнуть — к буйным нравам буршей в Германии или к интригам коллег-профессоров в России.) Оно же и увело его с начала из села Денисовка на Северной Двине в Москву, потом в Киев, Петербург, а затем в Марбург и в Фрайберг и снова в Петербург, превратив поморского юношу, каких много, в фигуру мирового значения, каких мало.

Денисовка, Москва, Киев, Петербург, Марбург, Фрайберг... Как просто сейчас это написать, и как сложно было совершить это путешествие тогда. Начать с того, что каждый его этап — поездка в неизвестность. О Москве поморскому труженику, жителю Денисовки известно лишь, что она — есть. О Соловецких островах поморы знали куда больше, чем о столичном граде. Жизнь на Севере никогда не была легкой, но в должной мере понятной. Живи, как предки жили, ходи, когда надо, в церковь, не бойся моря, женись, как время придет, детей заводи.

Уходить пешком, зимой, девятнадцатилетним, прихватив «Грамматику» Смотрицкого и «Арифметику» Магницкого, тайно, не простившись с отцом — и зачем?

Спросим иначе: за чем? Не за любовью: среди страстей Ломоносова как раз эта занимает, похоже, последнее место. Не за богатством: роскошь, судя по всему, никогда не прельщала Михаила Васильевича, даже во времена успеха и солидного положения. Не за славой, не за властью. Даже приключения сами по себе не слишком манили юношу, да и поморский промысел уж чем-чем, а приключениями бы обеспечил: и бури морские, и опасности, и труды на грани физических возможностей, и даже свобода самостоятельных решений и поступков — всем этим родные края обещали одарить сполна.

Но жажда науки гнала его туда, где занимаются добычей знаний, а не рыбы.

В письме Ивану Ивановичу Шувалову (1753) Ломоносов перечисляет трудности и соблазны, которые должны были бы отвратить его от стремления к образованию, окажись юноша послабее, и заключает с гордостью: «Таким образом жил я пять лет и наук не оставил».

Тем более решительным шагом в неизвестность должно было стать путешествие в Европу. Нам трудно сейчас представить тогдашнюю разорванность мира, разъединенность его разных участков, фантастичность представлений о других краях и странах, а более того — состояние отсутствия каких было то ни было представлений. Девушку замуж провожали в соседнюю деревню — и то на чужую сторону, что ж говорить о стороне совсем чужой, неизвестной, про которую и в книжках не написано толком, и картинку подсмотреть негде. Уехать из пространства родного языка в мир, где и говорят-то иначе, по-иному богу молятся, и едят, и пьют не по-нашему — едва ли не то же самое, что умереть, уйти в мир иной, откуда нет возврата. Вот при Борисе Годунове отправили было восемнадцать юношей из московского государства учиться в Англию, да во Францию — ну и где они?

Упрощало задачу лишь то, что в этот раз Михаилу Ломоносову не пришлось совершать путешествие тайно. Решение принимала Академия наук, даже брала на себя финансовое обеспечение путешественника, да и отправлялся в поездку Ломоносов не один, а в составе двенадцати наиболее способных воспитанников Академии наук. С финансовым обеспечением, правда, не заладилось с самого начала. Триста рублей, выданных каждому — немалые деньги, но треть Ломоносов потратит еще до переезда в Германию. В Марбургский университет отправлены трое: М. В. Ломоносов, Д. И. Виноградов и Г. У. Райзер. Цель — вполне практическая: сделать из юношей специалистов по геологии и минералогии, понимающих, «как надлежит узнавать и отличать друг от друга все роды камней, руд и проч., что находят в земле из естественных тел».

Весной 1736 года Ломоносов прибывает в Марбург. Город мог похвастаться первым протестантским университетом Германии, основанным в 1527 году, и тем, что именно здесь состоялся «Марбургский разговор о религии», где в ходе диспута между Мартином Лютером и Ульрихом Цвингли о значении причастия протестанты пытались (безуспешно) выработать общее исповедание веры. Случилось это за три столетия до Михайло Васильевича, но память в университетских стенах сохранялась, и, будь у Ломоносова хоть какой-нибудь вкус к теологической проблематике, культура России могла бы пойти по другому пути. Но Ломоносова интересовали естественные науки.

В Марбурге преподавал Христиан фон Вольф, и трудно было найти в те времена человека, более подходящего для того, чтобы передать пытливому русскому ученику все накопленное к тому времени богатство европейской науки. Стоит заметить, что Ломоносов-студент застал тот момент в истории культуры, когда наука уже владела огромным запасом знаний, но эти знания еще умещались — хотя бы теоретически — в отдельно взятой ученой голове. Потом придет время специалистов, когда быть одновременно математиком и ботаником, философом и геологом, филологом и астрономом станет невозможно, и научные знания начнут устаревать и обновляться со скоростью, не позволяющей «знать все». Во времена Ломоносова этого еще не произошло.

Считается, что последним человеком, «знавшим все», был Лейбниц — философ, логик, математик, механик, физик, юрист, историк, дипломат, изобретатель и языковед, умерший, когда поморскому мальчику Михайле исполнилось пять лет. Продолжателем Лейбница и был Вольф.

Его круг знаний охватывал математику, юриспруденцию, философию, физику... В 1746 году из рук его ученика выйдет «Вольфианская экспериментальная физика с немецкого подлинника на латинском языке сокращённая, с которого на российский язык перевел Михайло Ломоносов, Императорской академии наук член и химии профессор».

Но это будет еще не скоро, а пока на 24-летнего Ломоносова обрушиваются новые впечатления. Русских людей, кроме этих троих студентов, в Марбурге не было. Немецкий язык у всех троих — в стадии изучения. Денег не хватает. Порядки — незнакомые. Сам вид немецких студентов непривычен: носят парики, бархатные камзолы, рубашки с кружевами. Непременно — шпагу. Иными словами, выглядят и ведут себя как люди если не самого высшего, то все же довольно высокого социального статуса, как дворяне.

Ломоносов однажды уже попытался выдать себя «за сына холмогорского дворянина», поступая в Славяно-греко-латинскую академию. Получилось неловко. А эти, марбургские, не только учатся, но и пьянствуют, и дуэли затевают по поводу и без повода, и буянят, и сорят деньгами.

Попавший в совершенно новую социальную среду, Ломоносов первое время, как видно, еще не умел полностью распоряжаться собой. Не было у него в прошлой жизни практики свободы и ответственности — а для этих вещей требуется не умственное понимание, а опыт, привычка. Что историки науки сейчас, что петербургские академические чиновники тогда — все равно ломают головы: на что Ломоносов  в 1739 году умудрился потратить кучу денег, задолжав только двум известным по документам марбургским ростовщикам более 340 талеров, если за жилье за целый год он должен был отдавать всего 20? «Никак не на необходимое, — скажет строгий наблюдатель, — наверняка на что-то лишнее».

Добро бы на книги и на учителя немецкого языка, но в списке трат фигурируют деньги, уплаченные учителю французского языка (девять талеров) и учителю танцев (восемь талеров). Да и костюм, за который заплачено 50 талеров, то есть в шесть раз больше, чем за дрова на всю зиму, тоже выглядит несколько подозрительно. «Они как будто еще не знают, — писал Христиан фон Вольф об отданных на его попечение русских студентах, — как надлежит обращаться с деньгами и вести порядочное хозяйство, да и не помышляют о том, чем это в конце концов для них обернется». Почтенный профессор был прав, но здесь та самая ситуация, которая спустя век найдет выражение в словах Оскара Уайльда: «Я могу обойтись без необходимого, но не могу жить без лишнего!» «Лишние» для изучения геологии и минералогии французский язык, танцы и фехтование оказывались еще какими необходимыми для социализации в новой среде.

В социальном, интеллектуальном, психологическом смысле путешествие, совершенное молодым Ломоносовым оказалось значительнее, чем в географическом. От Денисовки до Марбурга — далековато, но от крестьянского сына с Русского Севера к студенту-иностранцу в  германском протестантском университете — еще дальше. Смена статусов, калейдоскоп социальных ролей... Плюс новая языковая ситуация — язык-то учили одновременно с получением образования. И одновременно же — усваивали правила писанные и неписанные, обнаруживая, что существуют строгие запреты, которые, однако, статус предписывает нарушать, и не менее строгие требования, которые, тем не менее, соблюдать не полагается.

Замечательно, что Ломоносов-студент легких путей не ищет и последовательно попадает едва ли не во все ловушки новой ситуации, совершая едва ли не все возможные в его положении ошибки. Вплоть до банальной до неприличия истории с беременностью хозяйкиной дочки, юной Лизхен. Ломоносову пришлось жениться (явно «пришлось», в планах такого точно не было, и дочка, родившаяся до свадьбы, оказалась незаконнорожденной), а потом скрывать женитьбу от петербургского академического начальства. Не было у студентов, находящихся в учебной заграничной командировке, права на создание семьи — не предусмотрено!

Из того же ряда ошибок — бесконечные долги, ссора с профессором Генкелем во Фрейберге... И тот восхитительный эпизод, которому бы место — в авантюрном романе, а не в академической биографии крупнейшего российского ученого: «На третий день, миновав Диссельдорф, ночевал поблизости от сего города, в небольшом селении, на постоялом дворе. Нашел там прусского офицера с солдатами, вербующего рекрут. Здесь случилось с ним странное происшествие: путник наш показался пруссакам годною рыбою на их уду. Офицер просил его учтивым образом сесть подле себя, отужинать с его подчиненными и вместе выпить так ими называемую круговую рюмку. В продолжение стола расхваливана ему была королевская прусская служба. Наш путник так был употчеван, что не мог помнить, что происходило с ним ночью. Пробудясь, увидел на платье своем красной воротник; снял его. В карманах ощупал несколько прусских денег. Прусский офицер, назвав его храбрым солдатом, дал ему, между тем, знать, что, конечно, сыщет он счастье, начав служить в прусском войске. Подчиненные сего офицера именовали его братом. «Как, — отвечал Ломоносов, — я ваш брат? Я россиянин, следовательно, вам и не родня...» — «Как? — закричал ему прусский урядник, — разве ты не совсем выспался или забыл, что вчерась при всех нас вступил в королевскую прусскую службу; бил с г. поручиком по рукам; взял и побратался с нами. Не унывай только и не думай ни о чем, тебе у нас полюбится, детина ты добрый и годишься на лошадь». Чуть не забрили, иначе говоря, Михайло Ломоносова в королевские прусские рейтары. Чудом обошлось: сбежал через окно.

И замечательно — повторимся — что, пробираясь через череду этих ошибок, оплошностей и неприятностей, Ломоносов последовательно совершает перестройку самого себя в том, осознанном еще в Денисовке, направлении. Приехал он в Германию учеником, но уезжал оттуда — ученым. И ученым, как скоро станет ясно, выдающимся. По слову того же Пушкина, «самобытным сподвижником просвещения». «Он создал первый университет, — скажет о нем Пушкин. — Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом».

Об университете и поговорим.

Первый европейский университет — Болонский, формально открылся в 1088 году, но подлинным «веком университетов» стало XIII столетие. Университеты рождаются и вырастают на стыке городской культуры, церкви и императорской/королевской власти. Всем трем силам требуются интеллектуалы, способные поспевать за изменениями все усложняющегося мира, и все они пытались подмять университеты под себя. Лавируя, заключая союзы то с городом против епископа (Париж), то с императором против города (Болонья), устраивая забастовки и ввязываясь в распри, заручаясь поддержкой папского престола, университеты постепенно добивались для себя практически полной автономии. Отсюда, из XIII века, идет и практика самостоятельного построения своего учебного курса профессорами, и обычай обязательного свободного диспута, и традиционный запрет для полиции входить на территорию университета без разрешения ректора, и отношение к интеллектуальной деятельности как к работе: «Мышление есть ремесло».

Университеты готовили специалистов для церкви — прежде всего. Именно поэтому католическая церковь покровительствовала студентам, настаивая на бесплатном образовании. Но далеко не все студенты и преподаватели были клириками, и сам круг транслируемых университетом знаний теологией далеко не ограничивался: университеты готовили специалистов также в области гражданского права и медицины. Становление всей системы высшего образования заняло несколько столетий, и постепенно выработались две основные модели университета: немецкая и французская, из которых немецкая отличалась большей степенью академической свободы. К XVIII веку система обучения в них окончательно оторвалась от узких рамок обслуживания церковных нужд, в особенности в университетах протестантских (а именно в таком, напомним, проходил обучение Ломоносов). Университеты стали в полном смысле научными учреждениями, и непременно издавали собственные научные журналы. Энциклопедизм, Просвещение, безусловная познаваемость мира и ценность знания как такового — на этих основах стояли европейские университеты во времена Ломоносова, и их же положил он в фундамент университета российского.

Московский университет, стараниями Михаила Ломоносова и Ивана Шувалова открыт был в 1755 году; Ломоносову шел сорок четвертый год. В Россию из Германии вернулся он в 1741-м. В эти четырнадцать лет и уложилась вся история сознания первого настоящего российского университета, история, на которую, напомним, в Европе были потрачены уже века.

В чем-то ему было проще. Он знал, что такое университет, каковы его цели и какова внутренняя технология его работы; Ломоносов планировал организовать Московский университет по типу Лейденского, который в его глазах был своего рода эталоном университета. И — сложнее: столетий в его распоряжении не было. Зато имелись в избытке обычные трудности: бюрократические препоны, недостаток финансирования, людская зависть... И — неблагодарность. В речах по случаю открытия университета имя Ломоносова вовсе не было упомянуто. Университет получился не совсем такой, какие сложились к тому времени в Европе, и даже не вполне такой, как задумывал Ломоносов, но начало было положено.

Через шесть лет Ломоносов по поводу состояния университетских дел напишет письмо, где заявит: «За общую пользу, а особливо за утверждение наук в отечестве, и против отца своего родного восстать за грех не ставлю... Что ж для меня надлежит, то я к сему себя посвятил, чтобы до гроба моего с неприятельми наук российских бороться, как уже борюсь двадцать лет; стоял за них смолода, на старость не покину». Но старости ему отпущено не было: скончался Ломоносов в 53 года, оставив после себя огромное количество научных, поэтических и художественных работ, российскую научную традицию и — Московский университет.

25.03.2015