Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Уроки будущего

Классическая Армения, страна церквей с каменными крышами и гор цвета «хриплой охры», как писал поэт Осип Мандельштам, неожиданно становится страной... школ. Чему там учат? Будущему
текст: Дмитрий Губин
Vostock-media

Vostock-media

Почти четверть века я не был в Армении.

Тогда шла война.

Тогда из встрепанного и совершенно советского аэропорта Звартноц путь к Еревану освещался лампочками над табуретками, на которых был убогий товар: от яблок до бутылок с невкусным кислым вином.

На сказочной красоты плато в Гехарде наш провожатый Левон, весельчак и умеренный мачистский похабник, олицетворение армянского радио из анекдота, объяснял, как разобьют они в войне негодяев из соседней страны и отвоюют исконные земли. После чего спрашивал, не хочу ли я купить средневековые армянские серебряные пояса и акварели Сарьяна. Недорого: пояса — по 400 долларов, Сарьян — по 200.

Левона потом убьют на этой войне.

В приемной тогдашнего президента Тер-Петросяна, когда перед нами почти открывались двери (а под окнами мрачнела гудящая толпа, протестующая разом против отсутствия денег, электричества, тепла), вдруг кто-то закричал, что нам надо немедленно в аэропорт!  «Что, опасно?» — «Да нет, самолет, который мы ждали второй день, улетает через час!» И это был тот еще полет. Люди сидели в проходах, как в фильме «Экипаж», потому что два рейса объединили в один.

И я в своем кресле вспоминал, как на границе с Турцией глава Октемберянского района лил нам на руки из кувшина, чтобы умыться, вместо воды десятилетний коньяк.

Вспоминать это теперь — как перечитывать стихи «армянского цикла» Мандельштама. Сердце щемит, но к реальности отношения не имеет.

У меня с Ереваном не задались отношения. Любой город раскрывается, когда видишь его структуру. Москва — это кольца власти, слабеющей от Кремля к Коньково. Петербург — районы с островной идеологией. Баку (хотя про Баку в Ереване лучше не вспоминать) — амфитеатр с морем в качестве сцены.

А с Ереваном ничего не понять.

Прежнего убогого аэропорта нет: вместо него шикарный стеклянный кокон с видом на Арарат, то есть на оба Арарата, Малый и Большой, то есть на Турцию, ибо 80 процентов некогда существовавшей Армении ныне составляют Турцию. До границы три десятка километров.

В аэропорт, говорят мне, вложил свои деньги Эдуардо Эрнекян. Кто это? Второй по богатству аргентинец, хотя, конечно, он по паспорту аргентинец, а так — армянин. Но 80 процентов всех армян живут не в Армении. Видишь огромную бутылку у аэропорта? Ага. Это памятник армянскому вину? Нет, это реклама вина «Карас».
Это тоже Эрнекян. Новое армянское виноделие…

Табуреток вдоль дороги нет, зато стеной мебельные салоны с курчавым алфавитом рекламы. Салонов так много потому, что после табуреток тут стояли казино. Но армяне в азартные игры рубились так, что поставили на кон Армению, и казино запретили. Их перепрофилировали под шкафы и диваны.

Вот при въезде в город новодельная православная церковь, а вот — старое Ереванское озеро, в которое когда-то упал троллейбус, набитый людьми, а на берегу в ту минуту был чемпион по подводному плаванию Шаварш Карапетян, и он спасал людей с глубины. В Армении подвиг Карапетяна помнят все, а в России — почти никто.

Вот Ереванская крепость, где Грибоедов ставил «Горе от ума», вот старый добрый коньячный завод «Арарат», который теперь в собст­венности французов (ведь французы, надо полагать, отчасти армяне, если уж самый популярный в Армении француз, Шарль Азнавур — чистокровный армянин), вот новый крепостного вида коньячный завод «Ной», вот невеликая речка Раздан.

Неуловимый и, честно говоря, не больно казистый город в горной долине. Да, Ереван старше Рима на 29 лет, что, по мнению любого армянина, должен знать весь мир. Однако в столицах Ереван всего столетие: до него Армения сменила их 11 штук на зависть хлыщу, меняющему перчатки.

Строил сегодняшний Ереван советский архитектор Александр Таманян. Строил, что называется, в грамотных пропорциях, но без шика (да, я понимаю, что теперь обречен на нелюбовь всех армян, включая Азнавура). Последний его проект, ереванский Каскад — циклопический сталинизм из лестниц, фонтанов, монументов и прочего — возвели уже после его смерти. Четверть века назад Каскад пересох, символизируя экономический крах.

— Каскад ожил? — спрашиваю я нашего проводника Степу.

— О! Ты не поверишь! Каскад оживил Кафесчян! Это такой богатый американец! То есть, конечно, армянин! Ты не узнаешь Каскад! Это такой Париж, Дефанс!

Я хочу в армянский Дефанс. Потому что по-прежнему не понимаю градостроительную игру. Как ее не понимал, например, советский писатель Андрей Битов, приезжавший в 1970-х писать о новом Ереване и новой армянской архитектуре, но выдавший в итоге поток сознания, из которого у меня в голове закрепились три вещи: для армянских женщин русских мужчин не сущест­вует; в Эчмиадзинском монастыре голубей приносят в жертву, разбивая головы о камни; в южных городах чиновничьи присутствия выглядят особенно пустыми.

Тот Ереван, в который прилетаешь сегодня, по-прежнему прошит советской монументальной пропагандой. Если памятник стоит — значит, он герою. Если сидит — значит, художнику. Однако это шитье трещит и кое-где рвется. Всех, например, четырех стоявших Лениных снесли в конце прошлого века. Но когда в начале этого века в городе появился памятник композитору Арно Бабаджаняну, которого небо как бы вытягивает за огромный нос прямо из деки рояля, ереванцы возмутились и потребовали нос укоротить. Тут протест масс вообще возникает легко. Когда полтора года назад совет старейшин Еревана решил установить памятник сталинскому наркому Микояну, город тоже встал на дыбы.

— Степа, правда, что Микояна не хотели? А в России он увековечен! Московский мясокомбинат имени Микояна, книга о вкусной и полезной пище...

— И что? Он же под расстрелами подписывался! А у нас знаешь какая ответственная молодежь? Когда Россия нам цены на электричество повысила, молодежь проспект Баграмяна перекрыла и десять дней не уходила!

Я со скепсисом смотрю на Степу, который сам еще молодежь, вспоминаю стояние на Угре, знаменовавшее конец татарского ига, и спрашиваю, чем же так велик архитектор Таманян и что непременно следует увидеть в сегодняшнем Ереване, чтобы понять его?

Школу ТУМО, отвечает Степа. И что Таманян создавал город «на вырост». В его времена в Ереване жили 80 тысяч человек. А он нафантазировал город с населением под миллион. Поэтому он организовал как поток, как сеть широких протоков. Потому что знал, Армения — это не только история старше римской и не все эти волшебные династии и цари с ассирийскими ликами, а движение. Жаль, что я не вижу такой очевидности.

Официально школа называется «Центр креативных технологий», и это сочетание царапает ухо. «Креативный класс», «прогрессивная интеллигенция»… Мы не скот, чтобы нас по загонам.

И даже если я напишу нечто про креативные технологии, в которые вложены деньги богатых американских армян Сэма и Сильвы Симонян, вы что — по приезде в Ереван в ТУМО побежите? Вас туда и не пустят! Там — по магнитным пропускам и строго для подростков от 13 до 18 лет. Будете в ожидании экскурсии осматривать здание школы (очень приличная работа бейрутского архитектора Бернарда Хури), да потягивать водичку из питьевого фонтанчика на ТУМО-плаза.

Нет, мне в разговоре про Ереван интереснее рассказать про музей Параджанова: фантастическое место с коллекцией коллажей человека, которого дважды сажали и которому дали снять полтора фильма, так что он называл коллажи «спрессованным фильмом». Так вот: Параджанов умел из целлулоидной куклы, елочного шара и упаковки таблеток сделать икону «Юрик», в смысле — Гагарин… Потом у него научились созданию смыслов из подручного сора все остальные.

…И тут двери ТУМО открываются, и вас просят внутрь.

И вы, конечно, ахаете, забыв про Юрика, ракеты, танки и прочий СССР.

Потому что для ереванских подростков тут устроены невероятные мобильные компьютерные места, являющие нечто деревянное, антропоморфное и при этом на колесах, способное передвигаться по залу, сбиваться в стаю и разбегаться, связанное с электричеством тем, что здесь называют «пуповиной неба». Ничего подобного я не видел нигде в мире. И ереванские подростки за пользование этим не платят ни драма.

Но ахать нужно не от этого, а от того, что перед вами не интернет-кафе, не бесплатный интернет, а автоматизированная школа, в которой учатся по четырем дисциплинам: анимация, компьютерные игры, дизайн, кино.

И означает существование такой подростковой школы — с кинозалами, студиями звукозаписи и прочим — одно: что для интеграции в мировой обмен зажатой горами Армении нужно научиться создавать продукт, который можно экспортировать не по дорогам и трубопроводам, а по проводам. Или даже без проводов, через интернет. При этом влезать в офшорное программирование не годится, потому что тогда придется соперничать с Индией. Но годится собственный продукт, креатив — например, компьютерная игра. Вот что затеяли устроить в Армении американские армяне с фамилией Симонян — бесплатную школу по обучению на демиургов, компьютерных богов.

Стать богом здесь — это бесплатно и без конкурса: правда, придется в очереди подождать. А название школы — не аббревиатура, а прозвище местного парка имени писателя Туманяна. А еще центры ТУМО есть в Гюмри, Дилижане и Степанакерте.

И я присвистываю, потому что понимаю, что перекрытие проспекта Баграмяна и веб-дизайн стоят между собой в дальнем, но определенном родстве. И там, и там делается будущее.

Шина на колесе нашего минивэна шаркает по острому камню и спадает змеиной шкуркой. Мы сели на обод, не выехать. Запаска есть, но ход домкрата рассчитан разве что на подъем детской коляски. Вокруг, от горизонта до горизонта, никаких машин — одни камни. И дикий холод после благодатного ереванского тепла. И дикий ветер. И приближаются дождь и гроза. А до Еревана километров 200 с гаком, а до ближайшего городка Горис, построенного после войны пленными немцами по схеме «квадратиш, практиш, гут», ехать полчаса.

Мы застряли возле армянского Стоунхенджа по имени Караундж — вздыбленных и поваленных кругами каменных перьев, некоторые из которых с круглыми дырочками. Говорят, это обсерватория времен бронзового века. А еще говорят, что это могила, и по ночам тут бродят души умерших.

Меня уже просветили, что весной здесь мильоны цветов и красота, но сейчас — лишь километры черной после пожара травы. Шофер, подкладывая камни под днище, пытается выбраться из западни. Потому что иначе мы к полуночи замерзнем и схватим воспаление легких, а когда нас найдут, будет поздно. И голливудский Параджанов снимет про наше путешествие фильм как про перевал Дятлова. Потому что это Армения, детка: ты ведь хотел путешествия, а не туризма, вот и получи путешествие по полной программе.

А как прекрасно начинался день! Да, начало фильмов ужасов всегда одинаково: ничего не подозревающие люди едут смотреть церк­ви с каменными шатрами крыш и монастыри, хотя, собственно, следовало насторожиться уже в монастыре Хор Вирап, где некогда в подвале среди змей, всеми забытый, провел 13 лет Григорий Просветитель. А потом еще тревожно всхлипнет музыка
в горном монастыре Новаранк, где к церкви идешь прямо по могилам, потому что такого смиренного унижения хотели те, кто в них лег…

Но нас ничто не настораживало. В монастырях продавали белых голубей, и я спрашивал, правда ли, что их будут приносить в жертву, а в ответ слышал: «Кто сказал такую глупость?!» Нет, не убивают ни здесь, ни в каком другом монастыре. Их покупают, чтобы выпустить, то есть это переходящие такие голуби, их никогда не убивали, Битова обманули.

В обрамлении холмов, скал и гор в меня сладко втекала информация разного, скажем, содержательного регистра. То о том, что в армянском языке нет слова «Армения», а есть «Айастан», и нет «армян», но есть «ай» — с последующим пленительным рассказом о прародителе всех армян Айке, и о Великом шелковом пути, по которому мы едем. То о том, что кока-кола, выставляемая вдоль дороги на продажу — это никакая не кока-кола. Это налитое в пластмассовые бутылки местное вино для иранских туристов.

Иранский туризм — важная часть армянского бизнеса. Больше всего туристов в Армению едет из России, Америки, Франции, Ирана, Германии, Италии. Однако, в отличие от прочих, иранцам легально покупать алкоголь нельзя по причине ислама. Вот им и продают вино в бутылках из-под коки, в народе это зовется «иранской колой». Все прек­расно все понимают, но соблюдают приличия: примерно так американцы в парках заворачивают бутылку с пивом в бумажный пакет.

Однако мне покупать «иранскую колу» категорически не советуют. Советское виноделие, прикрытое щитом традиции, ничуть не лучше советского домостроения. Мы заехали на один винзавод, где нас принимали тепло, но отчего-то было тепло и в подвалах. И водянистое, лишенное тела винцо не стоило даже этой фразы.

это тихое противостояние между Арменией привычек и Арменией идеала ощущается во всем, начиная с музея Параджанова, который никак не шел у меня из головы. Там директором был Завен Саркисян, просто образцовый такой Саркисян-Саркисян: хозяин, знаток, тамада, создатель мифов и друг режиссера. И он, доходя до тюремных сроков Параджанова, бился, как барс, доказывая, что его друга оклеветали — и был в своей логике абсолютно прав.

Но молодой идеальной Армении вообще наплевать на то, по какой статье его судили. Защищать Параджанова для нее бессмысленно — этой Армении совершенно неважно, за что Параджанов сидел. Ей важно, что в тюрьме он придумал выдавливать изображения на крышечках от кефира… Для этой Армении творчество —
не вопрос репутации вообще.

И вот тут, обойдя третий раз погружающийся во тьму Караундж, глядя на увитые грозой горы, закутавшись во все одежды, замерзая, я задал своим армянским провожатым важный (пока я еще жив) вопрос. Видят ли все эти зарубежные богатые армяне, все эти спонсоры со своими миллионными фондами, что реальная, неидеальная Армения может просто истратить их деньги, ничего не родив взамен? Ведь было уже: после землетрясения 1988 года, когда присланные Шарлем Азнавуром на восстановление деньги разворовали, знаменитый шансонье хлопнул армянской дверью в дикой обиде.

Я знал, кого спросить: со мною вместе мерзли ребята из IDeA —   фонда русского армянина, миллиардера Рубена Варданяна, основателя компании «Тройка Диалог», который вкладывался и в самую длинную в мире канатную дорогу «Крылья Татева», и в развитие Дилижана, и в восстановление монастырей, и в образование.

— Да, — честно сказали мне, — такая опасность есть. Но, понимаешь, канатная дорога строится не только для того, чтобы туристы приез­жали в монастырь Татев. Это засевается целая территория. И прорастает, поверь, потому что туристов стало больше в сто раз, и открылся первый ресторан, а потом и второй. А затем и отель. И это уже не мы, а другие. Ты скоро все поймешь в Дилижане…

И вот на этих примерно словах раздался радостный крик нашего водителя, которому удалось заменить колесо. И вскоре в Горисе мы уже смотрели, как армянские женщины из печи в полу вынимали классические «лавашные влажные шкурки».

Из припарковавшейся у пекарни  машины как раз выходил человек. Я сказал ему, рискуя нарваться:

— Наши люди на «мерседесах» в булочную не ездят!

Но тот лишь рассмеялся:

— Ха-ро-ший фильм!

Цитаты из советских фильмов в Армении узнаются влет, потому что они — часть Армении. В центре Еревана есть двойной ресторан «Кавказская пленница / Джентльмены удачи», перед входом в который толпятся Никулин, Вицин, Моргунов, Крамаров, Леонов. В Дилижане стоят у фонтанчика с питье­вой водой бронзовые Леонов, Мкртчян и Кикабидзе. Рубик, которого сыграл Мкртчян в «Мимино», был дилижанцем.

Дилижан — это курорт и, что важно, северная Армения. То есть из Еревана ты выезжаешь по пейзажу типа «всех-то цветов мне остались лишь сурик да хриплая охра», — но после тоннеля попадаешь во влажную нежную древесную негу, в которой утонул самый прекрасный из виденных мной монастырей — Агарцин.

В этой заповедной зеленой неге живет город Дилижан, влача за собой судьбу советского курорта, у которого вся слава позади, впереди — неизвестность, а в настоящем — безработица в 16 процентов. И вот представьте, что вы — дилижанец, и у вас на глазах начинают строить невероятную международную школу, колледж с преподаванием на английском, с бассейнами и лабораториями, со всем мыслимым и немыслимым, колледж предбакалавриата международной сети UWC, выпускник которого с ходу поступает в любой Гарвард.

И представьте, что в школе учатся всего двести человек со всего мира, но ни одного из Дилижана. Это не значит, что путь закрыт. Это значит, что система UWC не знает, что такое местный и неместный. Она отбирает лучших со всего мира — и перераспределяет их тоже по всему миру.

А теперь представьте чувства вросшего в местную почву Рубика.

И вот я хожу по этому замечательному колледжу, по стеклянным мостикам и балконам — все очень тонкой и хорошо вписанной в мест­ность архитектуры — и слушаю попеременно два рассказа.

Первый от студентки, девочки  из Ленинградской области, которая говорит, что английский язык для студентов ­— не проблема, потому что даже те, кто знают плохо, вскоре заговорят бегло. А проблемой для нее было то, что она весь первый год учебы ждала подвоха. Ее приу­чили, что бесплатный сыр только в мышеловках. А здесь она не платит ничего, и от нее не требуют взамен тоже ничего, кроме учебы. Это как тебе подарили земной шар — просто потому, что решили доверить.

Второй рассказ — от ребят из IDeA, которые ищут, как объединить жизнь колледжа и Дилижана. И я невольно втягиваюсь в поиск, рассказывая им об идее ресторанного дня в Финляндии. Это когда любой финн раз в три месяца может безо всяких налогов и регистраций открыть у себя под окнами ресторан. А люди из IDeA записывают и говорят: о, здорово! Надо будет попробовать. И я вдруг чувствую, что я тоже немножечко зарубежный армянин. Потому что армянин — это тот, кто меняет свою страну. Во всяком случае, армянин новой Армении.

Мы возвращаемся в Ереван поздно. Завтра улетать, и я понимаю, что времени на камни и музеи у меня нет. Ну, бегом по хранилищу древних книг Матенадарану, который потрясет не древностью, а домашностью: там миниатюрные Евангелия будут выкладывать на витрину, принеся, словно котят, в обувной коробке; а смотрительница близ «Книги скорбных песнопений» поэта X-XI веков Нарекаци будет читать Донцову.

Но в этой ночи я увижу, как устроен Ереван. Для этого понимания ночь и нужна. Когда дома исчезают в глубокой тени, но под деревьями в свете фонарей начинается жизнь. И на площади перед гигантским оперным театром (спроектированным так, чтобы с улицы на сцену в военно-патриотической постановке мог въехать танк), и на всех площадях, скверах, улицах, в кафе и ресторанах все струится, как вода.

Я пойму, что Битов ошибался, приписывая армянским женщинам особое целомудрие в отводимых от приезжего глазах. Не принято смотреть в глаза у всех армян, и у женщин, и у мужчин — я плыл по ночному Еревану, ощущая себя невидимкой: удивительное чувст­во, невозможное ни в какой другой стране, где я бывал.

И Каскад плыл в ночи, опираясь подошвой в площадь, заставленную авангардистской скульп­турой, и сверху струилась вода, а внизу танцевали под национальную музыку парни и девчонки, и это не был какой-то там фестиваль — они танцевали просто потому, что под открытым небом играла музыка, а им хотелось танцевать.

А вверх взлетали новенькие эскалаторы, а на балконах и впрямь были конструкции как в Дефансе, а внутри Каскад превращен в центр и музей сразу всего на свете, как парижский Центр Помпиду.

Это была все та же горная, маленькая, небогатая Армения, но наполняемая через заморские перевалы тем, что увидели и чем спешили поделиться те армяне, что из Армении уехали, но мечтали об Армении идеальной.

У маленьких небогатых стран есть преимущество перед империями — им не мешает меняться волочащийся имперский шлейф.

То-то Армения нас удивит еще через 25 лет.

03.08.2016