Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Упрямое величие Марселя

Портовые города всегда искали власть, но отчего-то редко ее добивались. Заносчивый и непримиримый, Марсель знаменит не одним бунтом
текст: Анастасия Денисова

Парижанка Скарлетт ступает осторожно, как кошка по раскаленной крыше: то и дело оборачивается, сжимает плечи и ждет атаки. Выросшая в Париже, она впервые приехала в Марсель, а чувствует себя как будто в Сомали.

«Марсель — город мафии! Это каждый в Париже знает. Сюда без лишней надобности столичные французы носа не кажут», — Скарлетт хмуро улыбаются марокканского вида мигранты. Видали они таких неженок: в прошлом году, когда слава Марселя — «культурной столицы Европы-2013» — была в зените, в город хлынули деньги и туристы. Поглазев на местное творение Нормана Фостера и надышавшись йодом рыбных рынков, визитеры бросились было в агентства по недвижимости. Благо и цены подталкивали: купить жилье в Марселе гораздо дешевле, чем в любом ином крупном городе страны. Самой дорогой остается лишь парадная Рю-де-ла-Републик, славная своими чахнущими, но все-таки дворцами с ценой около пятитысяч евро за квадратный метр.

«Вот и мой брат, — рассказывает Скарлетт. — Он студент-художник и решил, что жить в небольшой студии недалеко от порта — значит принимать вдохновение ежеутренне, как ванну. Но год культуры схлынул, а вместе с ним и энтузиазм. Все-таки помимо своих искр у Марселя есть и свои угли».

Когда зачинается утро, Марсель копошится — волнообразно, от моря к холму и обратно, город, как мускулами, поигрывает своими стереотипами. Моряки встают рядами в Старом порту, где сливаются в один два потока покупателей — это деловитые, без жалости сжимающие глотки и глядящие рыбам в глаза повара ресторанов и медлительные, вечно отирающие чешуйки со стесненных кольцами пальцев матроны приличных семейств. Морской дух роднит всех: именно на него подтягивается третий род утреннего марсельского люда — туристы. Для них от порта ходят кораблики, готовые за десяток евро добросить до острова Иф, и если капитаны в ударе, то уточнят, что там и поныне «бродит дух графа Монте-Кристо». Александр Дюма-отец, даром что родился в другой части Франции, называл Марсель «источником теплоты» и широким жестом прославил миниатюрный остров и вцепившуюся в него крепость в романе «Граф Монте-Кристо». С 1890-го  здесь продают сувениры и пускают туристов в «камеру Эдмона Дантеса» и заодно... в узилище Человека в железной маске (это легендарный узник Людовика XIV, якобы сводный брат короля). «Популярность замка Иф высока благодаря двум узникам: Железной маске, который там никогда не был, и Эдмону Дантесу, который никогда не существовал», — однажды съязвил историк Ален Деко.

Помимо знаменательного, но не подарившего городскому ланд­шафту живописности исторического прошлого марсельские власти пытаются предложить туристам типические европейские арт-нововведения. Например, переоборудуют
промзону в площадку для современного искусства — вслед за Берлином и Барселоной. Так поступили с табачным заводом в квартале Белль-де-Мэ.

Но не то чтобы мэрия села, решила и запустила поток денег в культурную трансформацию — отнюдь нет, в 1990-е годы артистические личности всех мастей сами пришли и заняли пустующий завод. К 2000-м стало ясно, что богему не выгнать, — и скрепя сердце на облагораживание здания выделили бюджет и наняли архитектурную студию. На переустройство ушло двенадцать лет, зато теперь в пределах бывшей фабрики гнездятся выставочные и театральные залы, квартиры и студии, ресторан и даже скейт-парк. И вроде кубизм и белые фасады, фестивали и фермерские рынки — а все же сама прослойка креативного класса пока слишком тонка. И кажется такое образование посылкой из большого города, хорошо причесанным пасынком, а не родным чумазым детищем Марселя.

Тонкокожего материкового европейца всегда застает врасплох первый порыв мистраля — воздушного шторма, горлового ветра, накрывающего весь Прованс с севера на юг в весенние месяцы. Мирей Матье жаловалась в своих мемуарах на то, как этот нестерпимый порыв ветра каждый март пригвождал ее велосипед к стене и «заглатывал человеческие голоса...» Про это явление природы говорят, что оно длится три дня. А если не стихнет, то еще три. «Мистраль пугает тем, что кажется живым, — рассказывает Скарлетт об ужасе своего брата. — Это единственный ветер на его памяти, который мог «включаться-выключаться» как лампочка — то накинется на город посреди ночи, да так, что горшки на окне побьет, то разом спадет».

Но ладно мистраль — циклоны нелегальной миграции тревожат и своих, и чужих, прибывающих в город, больше всего. Алжирская пряность среднемарсельского лица — картина устоявшаяся и уже привычная. За 2600-летнюю историю открытый город принимал всех, кого приносило море: то итальянцев с корсиканцами, то бежавших от независимого режима Алжира французов, а затем и самих алжирцев, и прочих граждан всего Магриба...

К началу 2000-х во многих районах доля горожан африканского происхождения доходила до 45 процентов. Сегодня ситуация еще больше запуталась, а национальности, религии, добро и зло обреченно перемешались. То из бедных районов летят рапорты о том, что в наркоперестрелках гибнут десятки молодых марсельцев, то Фонд Сороса выпустит 300-страничное исследование с заключением, что 30-40 процентов населения Марселя — мусульмане. Французы ворчат о захвативших город иноземцах, в то же время на каждой второй майке местного школьника — футбольный кумир алжирского происхождения Зинедин Зидан.

«Жизнь тут непроста — но есть солнце и море, так что по ощущениям я почти как дома!» — бормочет рыбак-мигрант с дубленной на солнце кожей. Как бороться с миграцией, марсельские власти так и не решили, зато придумали, как к ней относиться. За последние несколько десятилетий только ленивый не пнул мэра за разведенные гетто нелегалов и нерегулируемую миграцию. Власти же сперва отнекивались: мол, а что делать, постколониальные ворота уже не запахнуть. Но теперь, в духе модного мультикультурализма, мэр Жан-Клод Годен задирает нос: «Это наше призвание — принимать чужестранцев. Мы — старейший город Франции, но сегодня изобретаем Марсель заново как современный метрополис. Уважение к различным национальностям — в нашей традиции, как бы нелегко это ни давалось».

Каждый третий легальный обитатель Марселя живет за чертой бедности, и, конечно, городское содержание откладывает отпечаток на форму: улицы грязны, с щербатых углов облетает штукатурка, ароматы человеческого брожения бьют из углов, нищие спят на пороге соборов. Впрочем, среди отважных туристов и приезжих с низким уровнем тревожности ходит убеждение, что, мол, чудовищность Марселя преподается миру слишком театрально, а сущность города за этим монструозным стереотипом — искренняя и не враждебная.

Переехавший за своей французской девушкой в Марсель англичанин Том Бейзли убежден, что местное общество куда меньше поделено на классы, и радости у людей оттого попроще — жареная рыба на закате, петанк на траве, прогулки по живописным окрестностям. Даже невинный вопрос местным жителям в кафе, как доехать до модного района Панье, может перерасти в долгий гомон обо всем — включая «а что, разве общественный транспорт еще не совсем издох?» и особенности политики и любви.

В своем блоге «Англичанин в Марселе» Бейзли стонет от французской бюрократии и эксцентричной соседки, поющей перед сном колыбельную своим трем кошкам и двум собакам, но в то же время восклицает и осанну марсельской жизни, лишенной регулярной проверки айфона, но выверенной по солнечному циклу и графику приливов. Отсутствие напомаженной красоты он тоже записывает в плюс: в городе без крахмальной туристической пасторали и леденцово-аккуратных сувенирных лавок кроется удивительная прелесть открытия. В дыбящихся вихрах улиц и хромающих домах — и наглость, и упертая харизма Марселя. Истый исследователь этого города — все равно что любитель нелинейной литературы или кинематографического артхауса.

Пока в старой Британии наливают молоко в черный чай на «файв-о-клок», в Венеции садятся за бокал апероля, а в Калифорнии только мечтают о скорой маргарите, в приморском французском порту люди, как чайки, слетаются на аперо. Apéro — он же аперитив — предполагает коктейль, а может, и пару блюдец с оливками и колбасой. Девять из десяти марсельцев возьмут хмель на основе пастиса — анисовой водки. Причем превращение водки в коктейль обезоруживающе просто: разбавить водой — и вуаля, пастис стал аперитивом!

Чужака в этом баре примечают если не по выговору, то по странно вывихнутой мимике после третьего бокала — от пастиса десны чуть немеют, и выходишь словно под анестезией. «Это 45 градусов дошли в кровь», — ехидствует бармен.

Набережная Старого порта — упражнение для фотографа. Нужно изловчиться с ракурсом, чтобы в кадр попали лишь породистые стены славного прошлого, а не нашпигованные лесами сутулые дома недавнего блеклого времени. Тем же упражнением можно было развлекаться и в XIX веке — художникам и граверам. Потому что ремонт в Марселе выпадает как сыпь — стихийно, алогично и едва ли охватывая широкую территорию. Например, в XIX веке старую церковь августинцев Сен-Ферреоль на Бельгийской набережной Старого порта взяли и подлатали — с одной стороны. Пожившее строение обрело сияюще-белый, как зубы голливудского продюсера, фасад. А старенькие пожелтевшие бока и крыша остались нетронутыми.

Та же смутная логика видна на примере мэрии — щеголеватое здание XVII века славно барочными вензелями, но лишено... лестницы на второй этаж. И уже четвертое столетие чиновники идут на работу через мостик от соседнего дома.

Эта замечательная непоследовательность атаковала в XVII веке Людовика XIV, когда он объявил, что возведет в городе второй форт — Сен-Жан. «Обитатели Марселя имеют необычайное пристрастие к фортам, и мы решили возвести наш собственный форт на пути в великий марсельский порт», — изрек монарх, предвещая, что отныне город будет защищен от врагов. Людовик отстроил второй форт, но вот только пушки направил в сторону Марселя, чтобы его жители поменьше бунтовали.

Ныне у форта прибавление — и чуть ли не впервые  продумано все. Бликует Музей Средиземноморья, самое модное здание города. Стальной параллелепипед высится над гладью моря. Если присмотреться, параллелепипедов два: внутренний, из стекла, и внешний, из ажурного фибробетона. Здание задумывали как ответ музеям Гуггенхайма, чтобы оно стало не просто еще одним вместилищем старины, но и архитектурной дивой, привлекающей туристов.

Продолжая играть на мультикультурном прошлом, настоящем и, более чем вероятно, будущем, музей поместили в трехмерный символический контекст. Во-первых, проект разработал француз алжирского происхождения Руди Риччотти. Во-вторых, он встроен прямиком в форт, принимавший немало скитальцев всех цветов кожи и кровей, да и к тому же бок о бок подпирает один из самых бедных районов города. В-третьих, коллекция закручена вокруг взаимоотношений народов Средиземноморья, их любви и ненависти, взаимопомощи и взаимоподлости от Римской империи до наших дней.

И наконец, финальная виньетка. О том, что Марсель смирился со своим магрибским лицом, говорит и стиль музея-метафоры. Как заметил архитектор Риччотти, его творение — образец современной европейской архитектуры, насквозь прошитой арабским влиянием: уже одна лишь кружевная перфорация верхнего контура — как арабские ставни мушарабия.

Парижанка Скарлетт сдает в агентство ключи от арендованной квартиры ветреного брата. Марсель слишком норовист для парижан — ни объездить, ни подступиться, а зазеваешься — еще и ветром снесет. Она берет билет на ближайший поезд в родной Париж. Такой же цветной, если приглядеться.

28.05.2015