Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Ученый на войне

текст: Тэд Каллахан

Сентябрь 2009 года, восток Афганистана, деревня Харавара. «Вам что купить?» — великодушно спрашивает лейтенант афганской национальной армии. Мы быстро спускаемся по ухабистой дороге к ручью, на берегу которого стоит деревенский магазин — убогая лачуга с глинобитными стенами.

Я не успеваю ответить. Под ногами брызгают фонтанчики пыли, словно выбитые из земли каплями дождя. Свистят пули, трещат автоматы. Мое тело реагирует само по себе, мгновенно. Словно в подсознательном порыве, я перепрыгиваю кучу щебня и ползу вперед, к стене, за которой можно укрыться.

Всего несколько минут назад мы сидели с двумя десятками американских и афганских солдат перед ветхой мечетью и разговаривали с деревенскими старейшинами. Мы проговорили почти час, но вдруг старейшины извинились, встали и ушли. Якобы из-за того, что сейчас Рамадан, они с утра не ели и не пили и хотели бы отдохнуть.

Их внезапное исчезновение, вообще-то, должно было насторожить. Но уже поздно. Деревня, как в кошмарном сне, на глазах превращается в поле боя, я чувствую себя посреди компьютерной игры. Отовсюду хлещут пули.

Но вот постепенно стрельба стихает. В небе зависает вертолет, ко мне подбегает американский солдат и, пытаясь перекричать грохот винта, спрашивает: «У тебя все в порядке?»

Два часа спустя, полевой лагерь войск НАТО. Раненых нет, но все возбуждены. Командир собирает вокруг себя солдат, 20летних американских мальчишек, которые пришли в афганскую деревню с благими намерениями и едва не погибли. «Мы еще раз вернемся в эту деревню, — объявляет капрал Нигро. — И снова будем вести себя мирно. Пусть афганцы видят, что мы ничего не боимся и хотим им добра».

На следующее утро горы затянуты облаками, похоже, будет дождь. Из-за сильной облачности вылеты вертолетов запрещены. Мы быстро продвигаемся вдоль речного русла, от нервного напряжения сосет под ложечкой. Среди кукурузных полей попадаются деревни с приземистыми домами, обнесенными каменными оградами. На улицах ни души. Солдаты ориентируются по памяти: в одной деревне их ненавидят, в другой иногда встречают приветливо.

Наконец мы добираемся до вчерашнего деревенского магазина в Хараваре. Пару дней назад американские солдаты обнаружили загадочную надпись на стене: «Ты умрешь во славу ислама, и я сошью тебе саван из своих мягких девичьих волос».

Хозяина магазина зовут Джафар. Это пожилой человек с ладонями, шершавыми, как наждачная бумага, и с бородой, выкрашенной по пуштунскому обычаю хной в рыжий цвет. Он сортирует дрова на продажу и предлагает нам присесть. Нет, он ничего не знает о вчерашнем нападении, уверенно говорит Джафар. Знает только, что за границей Афганистана и Пакистана, в нескольких минутах ходьбы отсюда, начинается «царство Талибана».

Какое откровение! Как будто мы и сами об этом не догадываемся!

Мы разговариваем с продавцом, ситуация успокаивается. Солдаты покупают виноград и идут мыть его к ручью, я остаюсь в магазине, чтобы расспросить Джафара, какими единицами измерения он пользуется.

В этот момент раздается взрыв.

Снаружи доносятся крики и выстрелы. Я бросаюсь к двери: метрах в тридцати от магазина расползается облако дыма, воздух рассекают трассирующие очереди, солдаты бегут вверх по склону. Я бросаю Джафара и мчусь за ними вдогонку.

С величайшими предосторожностями мы покидаем деревню, двигаясь перебежками от дома к дому. На обратном пути все молчат, я слышу только стук крови в висках и тяжелое дыхание солдат. К страху примешивается усталость. Но главное, что все живы-здоровы.

Вечером в лагере царит не обычное веселое оживление, не детская радость от того, что прожит еще один день в Афганистане. Все в бешенстве. «Завтра мы вернемся в деревню, но разговор будет короткий, — говорят солдаты. — Проведем зачистку. Проверим дома, будем искать оружие и арестуем всех молодых мужчин».

Слава Богу, что моя любознательность не стоила никому из солдат жизни. Кажется, именно я предложил побеседовать с деревенским старейшиной, который дважды подал боевикам сигнал к атаке на американских солдат.

II.Зачем я здесь?

Нет, я не военный. Я этнолог. Моим новым домом на полтора года стала американская военная база Салерно в провинции Хост на востоке Афганистана. Моя цель — помочь солдатам четвертой бригады 25-й пехотной дивизии армии США понять менталитет населения страны. Тем самым я участвую в эксперименте по разработке новой военной тактики.

В военной стратегии западных стран происходят эпохальные преобразования. На фоне событий в Ираке и Афганистане военная доктрина последних десятилетий выглядит анахронизмом.

В странах наподобие Афганистана войска действуют в условиях сложных родоплеменных систем, в хитросплетениях которых трудно разобраться даже специалистам. Война с афганскими повстанцами — это борьба с невидимками, которых укрывает родня или запуганное ими население. Поэтому здесь так трудно понять, кто друг, а кто враг.

Это осознали и люди из командования войсковым контингентом НАТО. «Наша стратегия должна быть направлена не на оккупацию территорий и уничтожение повстанческих формирований», — заявил генерал Стэнли Маккристал, до недавнего времени исполнявший обязанности главнокомандующего коалиционных войск в Афганистане. По его словам, применение военной силы, приводящее к жертвам среди мирного населения, не имеет смысла. Оно лишь привлекает в ряды боевиков еще больше добровольцев.

На этой войне все иначе, здесь все решают отношения оккупационных войск с местным населением. «Культура» — новое модное слово в лексике Пентагона.

Жители Афганистана похожи на канат, который перетягивают между собой Талибан и американцы. Талибан предлагает населению вооруженную защиту, обещает оградить от коррупции и преступности. А все, что могут предложить иностранные войска — это абстрактные «модернизация» и «прогресс».

Как справедливо догадываются коалиционные войска, чтобы лишить терроризм социальной базы, надо помогать простым людям. А чтобы помочь людям, надо знать их. Моя задача — добыть эти знания.

Четыре года назад один американский журнал опубликовал сообщение о том, что Пентагон ищет социологов и этнологов для работы в зонах военных действий. В статье говорилось, что гражданские эксперты должны будут помочь командирам в идеологической борьбе с повстанцами. Их задачей будет изучение внутренней организации племенных групп, выяснение их источников к существованию и потребности в проектах по модернизации. Этот этнологический подход к военному конфликту получил название «Система гуманитарного изучения территории».

То, что такая «гуманитарная рекогносцировка местности» содействует урегулированию конфликтов в обществах с экзотическими для Запада культурами — давно не новость. Еще в XIX веке Британия управляла своими колониями, опираясь на знания этнологов. Во время войны во Вьетнаме американцы пытались завоевать сердца местных крестьян строительством жилых домов, школ и больниц.

Тем ужаснее оказалась психологическая травма от поражения.

С тех пор Пентагон делал ставку только на ударную мощь. Так продолжалось до тех пор, пока американские войска не вошли в Ирак. Эта кампания наглядно показала, что даже подавляющего военного превосходства недостаточно для контроля над страной.

Так в 2006 году родилась программа «гуманитарного изучения территории» — проект, с самого начала вызвавший бурные споры в академических кругах. Накал страстей доходит до того, что ученые, участвующие в проекте, рискуют навсегда лишиться возможности преподавать в университетах. Об этом меня предупредила инициатор проекта в первом же телефонном звонке.

Сторонники проекта любят цитировать одного армейского командира, который заявил в американском конгрессе, что лишь благодаря ученым он узнал, что в подконтрольном ему районе реальная власть принадлежит не деревенским старейшинам, а муллам, которые держатся в тени. Командир встретился с муллами и заключил с ними перемирие. После этого число боевых столкновений снизилось на 60 процентов.

И тем не менее: большинство американских ученых считают неэтичным работать на Пентагон в зоне военных действий. Американская ассоциация антропологов даже официально осудила этот научный проект. В своем заявлении ученые задаются вопросом: а не будут ли использованы данные этнологов для убийства людей? Не превратится ли научная миссия в шпионаж? Где гарантии, что афганцы добровольно идут на контакт с этнологами, когда те заявляются к ним в униформе и в сопровождании пехотинцев? Можно ли завоевать доверие людей военными методами?

Лично я считаю войну в Афганистане справедливой. По опыту полуторагодовых полевых исследований я знаю, что абсолютное большинство жителей Афганистана разделяет мое мнение. Они ненавидят Талибан и не понимают, почему войска НАТО до сих пор не одолели 35 000 боевиков и не создали условия для модернизации страны. На восьмой год после вступления американских войск в Афганистане я решил внести личный вклад в развитие страны. Мне было обидно слышать, как критики «солдафонской этнологии» отделываются общими фразами, вместо того чтобы разобраться, помогает ли новая военная доктрина сближению с населением. А еще мне просто хотелось стать свидетелем одного из важнейших событий современности — войны в Афганистане.

III.Мое превращение

Когда прохладным апрельским утром 2009 года я спускался по трапу военно-транспортного самолета на покрытую гравием взлетно-посадочную полосу военной базы Салерно, я и не подозревал, какие опасности поджидают меня впереди.

«Ракетодром». Так окрестили американцы военную базу Салерно неподалеку от города Хост из-за многочисленных нападений боевиков. Местечко действительно невзрачное: выстроенные по линейке контейнеры, бетонные стены и огромные палатки, окруженные километрами колючей проволоки. Мое новое жилище — комната площадью десять квадратных метров в сборном доме. Оставив вещи в комнате, я иду знакомиться с коллегами-этнологами.

Оказывается, это две женщины. Первую зовут Эмми, она носит облегающие джинсы и вызывающе открытую майку. За полтора года в Афганистане она накопила энциклопедические знания о местности, которые сыплются из нее как из рога изобилия.

«Ты дол-жен по-ни-мать, — говорит она, жестикулируя в такт слогам, как каратистка, — здесь мно-го меж-этни-ческих кон-флик-тов!»

Другую коллегу зовут Патти, она вообще ничего не понимает. Ей за тридцать, она эмигрировала в США из Таиланда и говорит по-английски с сильным азиатским акцентом, безнадежно коверкая слова. Она училась в университете на экономиста и, если я ее правильно понимаю, считает, что в Афганистан ее взяли только потому, что она родом из страны третьего мира.

Хуже того: Патти внешне похожа на хазарейку. Хазарейцы — это монгольская народность Афганистана, шиитское меньшинство, к представителям которого многие афганцы относятся с презрением. Для меня это значит, что Пати лучше не брать с собой в поездки по деревням. Это опасно. Впрочем, она и сама никуда особо не рвется, предпочитая весь день сидеть в интернете.

Похоже, Пентагону не всегда удается набрать подходящий научный персонал для гуманитарной программы. В который раз я убеждаюсь в том, что этнологам лучше работать поодиночке, а не сообща.

Военная база находится в самом эпицентре войны — в провинции Хост, на родине пуш­тунов. Этот народ живет по обе стороны 2460километровой границы между Пакистаном и Афганистаном; линии, которую в 1893 году прочертил на карте один британский дипломат. Для самих же пуштунов эта граница ничего не значит. Стремление к свободе у них в крови. Именно здесь когда-то началось восстание против советских войск. И именно здесь, незадолго до терактов в Нью-Йорке 11 сентября 2001 года, Усама бен Ладен организовал тренировочные лагеря для террористов. И именно здесь был убит первый американский солдат в этой войне.

Большинство лидеров движения Талибан — пуштуны. Они бежали в неподконтрольные правительству пуштунские районы Пакистана и отправляют оттуда своих подручных через самую опасную границу в мире для нападения на войска НАТО. Регион представляет собой гигантский перевалочный пункт для повстанцев. Сами афганцы называют этот район «Ягистан», то есть «край мятежников».

На военной базе Салерно это совсем не чувствуется, если не считать ракетных обстрелов. На базе есть и тренажерные залы, и несколько бистро, и даже массажные салоны.

В столовой предлагается на выбор десяток горячих блюд, четыре сорта мороженого и три вида пирожных — с вишней, яблоком и орехами. Все продукты доставляют по воздуху, все блюда готовятся только на один раз и не разогреваются. В сутки обитатели военной базы выпивают 30 000 пластиковых стаканчиков воды. Раз в неделю в меню столовой омары, креветки и крабы. О комфорте американских солдат заботится целый легион индийцев, непальцев, киргизов и афганцев обслуживающего персонала.

«Едем за границу» — так говорят солдаты, отправляясь на патрулирование. Этими словами не передать шок, который испытывает каждый, когда выезжает за ворота базы и оказывается посреди пыльного, блеклого горного пейзажа, типичного для восточного Афганистана. Посреди архаичного мира с мужчинами в чалмах и женщинами в паранджах, восседающими на тележках, запряженных осликами.

Проходит пять дней после моего прибытия на базу, и я готовлюсь к первой вылазке за колючую проволоку, в реальную жизнь. В программе дня на первый взгляд ничего серьезного — простая встреча со старейшинами близлежащей деревни. Я надеваю военную форму, слой за слоем облекаясь в защитное обмундирование. Перчатки, белье, подшлемник — все сделано из огнеупорной ткани. На мне высокие ботинки, каска, ударопрочные солнцезащитные очки, пуленепробиваемый жилет. Весь комплект весит примерно 40 киллограммов.

Я решаю вооружиться и получаю девятимиллиметровый пистолет. Позднее мой арсенал пополнит автоматический карабин М4. Многих гражданских этнологов возмущает то, что на войне их коллеги носят оружие. Ведь это идет вразрез с главной заповедью этнолога — не оказывать давления на собеседника при сборе информации. Эти ребята явно не бывали в Афганистане. Потому что пистолета пуштуны боятся меньше всего. Скорее, уж безоружный человек покажется им подозрительным.

Приехав в деревню, мы мирно беседуем с афганцами за чашкой чая. Один из них показывает на меня и спрашивает: «Спецкурс?» Я отвечаю: «Да, можно сказать, я прошел спецкурс». Он отрицательно качает головой и повторяет: «Спецкурс?» Так продолжается до тех пор, пока ему не удается правильно выговорить: «Спецназ?»

Тут меня осеняет. У меня нет форменной нашивки с фамилией, зато у меня борода. Поэтому афганец принял меня за бойца пресловутого американского спецназа.

Я принимаю это как должное, мне не привыкать. Будем считать, что мое превращение в «военного» свершилось. Но в этот момент к нам подходит американский солдат, показывает на меня и смеется: «Да какой из него спецназ! Это же бывший хиппи, а теперь ученый!» Афганец бросает на него недоуменный взгляд, разворачивается и уходит.

Бригадный генерал Майкл Ховард считается специалистом по партизанской войне, я захо­жу к нему представиться. Меня встречает поджарый, как гончая, рыжеволосый великан с длинными, подвижными пальцами.

Ховард немногословен, но чувствуется, что он считает этнологическое изучение территории полезным делом. Его, в частности, интересует жизнь племени кучи. Эти кочевники живут в отдаленных деревнях на границе с Пакистаном. Американская армия не контролирует этот район. Недавно неизвестные похитили там трех женщин, возможно, изнасиловали их, а потом зарезали.

Кто стоит за этим нападением? Талибы? Или обычные преступники? Связано ли это с какими-либо межэтническими трениями?

IV.Мое первое задание

От базы до деревни племени кучи примерно 40 минут езды. Мы выезжаем на четырех бронетранспортерах. На грузовиках и тяжелых внедорожниках типа «Хаммер» передвигаться небезопасно, потому что дороги могут быть заминированы.

Один из моих предшественников в этой программе, аспирант Оксфорда Майкл Батия, погиб в 2008 году в провинции Хост, когда его «Хаммер» подорвался на мине. Всего с начала программы в 2006 году в Афганистане погибли три ее участника.

Поэтому сегодня мы едем на
БТРах. Но соревнование между американской армией и афганскими боевиками, изготавливающими мины, продолжается. У партизан уже давно есть в арсенале реактивные снаряды огромной убойной силы.

Сейчас я как глухой. На мне электронные наушники, которые подавляют все внешние шумы. В какой-то момент капрал напротив меня что-то беззвучно кричит с широко распахнутыми глазами. Я читаю по губам: «Мина!» Но наш БТР двигается, значит, все не так плохо, думаю я. Потом я смотрю в амбразуру и вижу на дороге дымящийся БТР.

Мы тормозим, кто-то рывком открывает задний люк и приказывает капралу занять огневую позицию. Я наивно спрашиваю, что делать мне и моему переводчику Рексу.

«А что хотите, то и делайте!» — раздается в ответ.

Мы выпрыгиваем наружу и неприкаянно топчемся на дороге. Солдаты лежат в укрытии на обочине в ожидании нападения. Раненых нет. Командир патруля советует нам тоже найти укрытие.

Медленно тянутся минуты, но ничего не происходит. Один из солдат показывает, что осталось от его спального мешка, который был приторочен снаружи к борту БТРа. Теперь это гирлянда из белых лоскутков синтетической ткани. На подорванном БТРе перебита колесная ось. Нам приказывают срочно отходить с дороги. Мы собираем ценные вещи и отправляемся искать место для ночлега.

Вечереет. На каком-то пастбище в нескольких километрах от дороги мы разбиваем лагерь, выстраиваем в круг БТРы, распределяем караульные вахты и ложимся спать прямо на земле.

Наутро я просыпаюсь словно в другой стране; в том самом Афганистане, к которому я привык, который я вспоминаю с ностальгией, когда нахожусь вдали от него. Через наш полевой лагерь проходит караван кочевников и исчезает в близлежащей деревне племени кучи. Ничто так ярко не олицетворяет для меня магию Центральной Азии, как навьюченные тюками верблюды, бредущие по безжизненной пустыне.

Романтика улетучивается, как только в деревню отправляют патрульный отряд: меня, этнолога Эми, переводчика и десять пехотинцев в полном боевом снаряжении плюс двух пулеметчиков и одного гранатометчика. Когда мы с этим вооруженным до зубов эскортом вступаем в пустынную деревню, состоящую из полдюжины торговых лавок и одной бензоколонки, я чувствую себя полным идиотом.

Солдаты, рассредоточившись, занимают позиции. Эми набрасывается на первого встречного деревенского жителя с расспросами. Он так ошарашен, что вообще не понимает, чего от него хотят. Мы с переводчиком подходим к группе мужчин. Я прикладываю правую руку к сердцу, приветствую их на языке пушту и спрашиваю, можно ли с ними поговорить: Khabari, ejaaza? Вскоре мы уже сидим с ними за чашкой чая.

Этнология — это, скорее, искусство, чем наука; здесь многое решает случай, заданный в нужный момент нужный вопрос. Проблема только в том, что американские военные ждут конкретной информации, а я не совсем понимаю, в каком направлении вести поиски. Поэтому приходится использовать комплексный подход.

Для начала, пожалуй, надо разузнать, как организовано племя, сколько у него скота и земли, чем оно торгует. В итоге получится общая картина жизни, некоторые детали которой могут быть интересны для военных.

Переводчик объясняет афганцам: мы пришли к ним, чтобы лучше понять их и помочь им. Те в ответ дружелюбно кивают.

Я начинаю разговор с любезностей и безобидных расспросов. Но приставленный ко мне для охраны солдат перебивает меня, громко напоминая, что мне пора бы уже перейти к делу.

Хорошо. Я спрашиваю об убитых девушках. Собеседники мотают головой — ничего не слышали. А как насчет талибов? Ни разу не видели.

Нет, так дело не пойдет. Я перевожу разговор обратно на быт, торговлю, верблюдов. Афганцы оживляются. Как только они видят, что я понял их слова, они вздымают руки и восклицают: Azeemat!, то есть молодец. Молодой американский солдат нервно посматривает на нас. Я стараюсь осторожно подвести моих собеседников к вопросам, с которых мы начинали. Они рассказывают, что их племя кочует испокон веков, перегоняя овец и коров с одного пастбища на другое. Но после многих лет засухи и нескольких запутанных межэтнических конфликтов им пришлось осесть на одном месте. С тех пор-то и начались проблемы.

Один из моих собеседников берет горсть земли, пропуская песок между пальцами. «Земля тут плохая. Пшеница на ней не родится, а когда идет дождь, она превращается в грязь, — жалуется он. — Но мы получили эту землю от правительства. Теперь это наша земля, но другие племена говорят, что мы ее присвоили. Они не пускают нас в Хост, нападают по дороге и убивают наших. А правительство в Кабуле бездействует!»

Остальные согласно кивают. Теперь все понятно. Афганские мужчины словно хотят сказать: если вы нам не поможете, мы тоже встанем на сторону талибов.

Логика повстанческого движения проста и понятна: тут ни при чем ни идеология, ни религия. Речь идет только о доступе к ресурсам, о стремлении к стабильности и лучшей жизни. Я ловлю себя на мысли о том, что в глубине души согласен с афганцами. А ведь, скорее всего, кто-то из племени кучи по приказу талибов заложил мину, на которой подорвался наш конвой.

Мы покидаем деревню и возвращаемся в полевой лагерь. Подразделение уже готово к возвращению на базу, но вдруг поступает новый приказ. Планируется провести артиллерийские стрельбы для проверки снарядов. Зона обстрела находится неподалеку от нашего лагеря, и нашим солдатам приказано выставить там охрану. Я бы хотел вернуться в деревню, чтобы собрать больше информации, но по уставу для «разведки» нужна группа солдат, а прогулка в деревню в ста метрах от лагеря считается «разведкой».

Делать нечего. Я сажусь в БТР и жду. Ждать приходится долго. Бесконечное ожидание — это непременная часть работы этнолога в Афганистане. Мы вернулись на базу Салерно лишь через три дня, когда наконец закончились испытания снарядов.

Итог поездки: 96 часов в дороге, восемь часов разговоров с деревенскими жителями, из которых четыре часа — сбор ценной информации о причинах вспышки насилия в районе проживания племени.

На этом первом задании я уяснил главное правило армейской жизни: на войне никто не распоряжается своим временем. Важнейшим профессиональным качеством этнолога считается терпение, но в рамках гуманитарной программы Пентагона этому не придается никакого значения. Чтобы выбраться из БТРа под охраной солдат, найти кого-нибудь из местных жителей, наладить контакт и задать пару вопросов, у меня как правило остается не больше одного-двух часов.

Хуже всего: практически невозможно приехать в одну деревню дважды. Кроме этого, я сомневаюсь, что мне хотя бы раз удастся поговорить с кем-то из местных женщин. По законам пуштунов, мужчина должен блюсти честь своей жены, скрывая ее от глаз чужаков.

Критики этого этнологического проекта считают, что в Афганистане надо проводить этнологические исследования «по-настоящему» — по всем правилам науки. Мы же фактически работаем наспех, как репортеры. Ни один из нас не живет месяцами в одной и той же пуштунской деревне, чтобы завоевать доверие местных жителей, а значит, и не боится обмануть их доверие.

Но надо помнить и о другом: юго-восток Афганистана уже давно стал закрытой зоной для этнологов. Во время вооруженной борьбы с советскими войсками лишь единицы могли изучать на месте жизнь людей в этом районе. Так было и во время афганской гражданской войны, и в период правления талибов, и после ввода войск НАТО. Да и сейчас, пока наши военные ведут в этой зоне боевые действия и одновременно пытаются завоевать доверие местного населения, долгосрочные научные исследования здесь невозможны.

Поэтому мне приходится довольствоваться поверхностными, беглыми этнологическими исследованиями, но и из них надо извлечь максимум пользы.

Глубокой ночью я с переводчиком высаживаюсь из военного вертолета во тьму. Пока стрелок выгружает снаряжение, с воздуха нас прикрывает другой вертолет. «Удачи!» — звучит на прощание, и оба вертолета исчезают. Мы быстро направляемся к американскому аванпосту — домику, окруженному заграждениями из мешков с песком и четырьмя наблюдательными вышками.

Днем лететь к племени задран слишком опасно. Центральное правительство не контролирует эту территорию, государственной власти здесь нет. Для большинства задран — синоним слова «талибан». Из недр этой самой крупной пуштунской общины на юго-востоке страны вышли некоторые самые жестокие афганские полевые командиры.

Бригадный генерал Ховард хотел бы понять, как можно отвратить племя задран от терроризма.

Утром я забираюсь на одну из наблюдательных вышек и болтаю с часовым. Внизу, вдоль русла пересохшей реки, медленно едет грузовик с бревнами. «Да они тут все время разъезжают», — флегматично замечает сержант.

Откуда и куда едут грузовики? Этого на заставе никто не знает. Но все подозревают, что бревна перевозят неспроста.

С этого наблюдения начинается мое расследование. Сначала нужно расспросить людей из племени задран об этих бревнах. И когда мы в очередной раз встречаемся со старейшинами, мне удается напасть на след. Я спрашиваю, почему в одной из частей леса не ведется вырубка.

«Это кедровые рощи, — объясняют мне. — За вырубку тут полагается штраф». До этого я никогда не интересовался кедрами. Оказывается, осенью племя задран собирает в кедровых рощах шишки. Женщины дробят их камнями, чтобы извлечь из них орехи, которые сушат, везут в Хост и продают.

Выясняется: племя задран обеспечивает лишь треть своих продовольственных потребностей за счет сельского хозяйства. Онор живет высоко в горах — в местах, малопригодных для земледелия. Две трети доходов племени — продажа орехов и древесины.

Пока что племя сводит концы с концами. Но быстрый рост местного населения угрожает подорвать основу их жизни, а это опасно, ведь любой обедневший крестьянин может стать террористом. Но это еще не дает нам право считать отрядами талибов группы мужчин, которые в сентябре, собирая шишки, день и ночь бродят в горах.

На основе моей информации командование отдает приказ летчикам: проявлять осторожность во время налетов в сезон сбора шишек! Я объясняю спецназовцам: во время ночных рейдов они могут опознать собирателей шишек по запаху кедровой смолы и ослам с поклажей. Я разрабатываю проект новых лесопосадок, отмечаю на карте маршруты транспортировки урожая.

Работа по исследованию культуры племени задран близка к идеалу «гуманитарного изучения территории». Я занимаюсь делом, которое может спасти человеческие жизни. Я все чаще воображаю себя этаким Лоуренсом Аравийским и становлюсь все более самонадеянным. Я решаюсь на рискованные вылазки вдоль «крысиных троп» — маршрутов снабжения талибов. Я даже выхожу на дорогу один, без сопровождения солдат. А это идет вразрез со всеми правилами.

Однажды мы прилетаем в один из самых труднодоступных и опас­ных районов на территории племени. Солдаты обустраивают лагерь в резиденции губернатора. Его каменный дом находится в хорошо защищенном месте — на возвышенности над деревней. Солдат отправили сюда для обеспечения безопасности.

Через пять дней после прибытия у нас заканчивается еда. «Мы все съели», — уверяют сопровождающие нас афганские солдаты. Чушь, они наверняка продали продукты. Когда наш запрос об эвакуации по воздуху отклоняют, я вызываюсь купить у местных пару куриц.

С собой я беру переводчика и трех местных полицейских. Магазин напротив закрыт, следующий магазин тоже не работает. Мы проезжаем несколько километров — и выходим из зоны приема радиосигнала. У третьего магазина местные жители взирают на нас враждебно. И настоятельно советуют нам ехать в другое место — «там найдете куриц».

От этого места как будто веет опасностью. Внутри магазина на стене висят фотографии каких-то людей, лица которых закрашены. Поступок в духе фундаментального ислама, который запрещает изображать человеческое лицо. Может быть, здесь были талибы?

Я спешно покупаю овощи и думаю, что взять вместо курицы. Я спрашиваю, нет ли козы на продажу. Мне отвечают: «Есть, сейчас привезем. Подождите…»

Нет, лучше вернуться назад. Я приказываю афганским полицейским занять круговую оборону. Так поступил бы на моем месте любой военный. Кажется, еще никогда у меня не было такого чуткого слуха и зоркого взгляда.

Напряжение нарастает. Наконец подъезжает пикап с козой в кузове. Когда я ощупываю ее бока, чтобы проверить, достаточно ли она упитанна, продавец шутит: «Осторожно, там бомба».

В любой шутке есть доля истины. В Афганистане любое обыденное дело — даже покупка козы — может быть смертельно опасным.

Вскоре после этого случая в деревне я встречаюсь с местными мужчинами, снова в сопровождении афганских полицейских, которым я пообещал за это купить минеральной воды.

Я спрашиваю напрямую: «Почему вы позволяете талибам свободно передвигаться по вашей территории?» Свирепого вида мужчина с черной бородой смеется мне в ответ: «Так это вы, американцы, сначала пришли к нам и потребовали сдать оружие. Мы так и сделали. А чем нам теперь прикажете отбиваться от талибов? Палками?»

Я лихорадочно записываю его слова. Второй собеседник, пожилой мужчина с лицом мыслителя, произносит: «У вас в Америке этими блокнотами, небось, целые дома завалены. Последние восемь лет все приезжие американцы записывают за нами каждое слово. А что толку?»

VI.Новая стратегия

Чем дольше я нахожусь в Афганистане, тем чаще я задаюсь вопросом: в чем реальная отдача от моей работы? Да, я добился кое-каких успехов. Возможно, мне удалось облегчить жизнь племени задран. Но надолго ли? Где гарантия, что в будущем эти мирные жители не будут по ошибке атакованы американскими войсками? Понимают ли солдаты стратегическое значение кедрового хозяйства в регионе?

Ответа на эти вопросы я так и не нашел, а скоро уже уезжать. Кто знает, может быть, мои записи навсегда осядут в архивах и никто никогда их не увидит.

Я сомневаюсь в том, что мне удастся повлиять на менталитет некоторых солдат, которые прозвали меня «болтуном». Охранять меня для этих молодых ребят — обуза. Они часами томятся на солнце, пока я задаю бородатым старейшинам одни и те же вопросы: «Принадлежите ли вы к такому-то племени? Есть ли там-то еще один клан?»

Военные без особого энтузиазма воспринимают идею превращения конкретной «войны с врагом» в абстрактную «борьбу за симпатии населения». Их вклад в борьбу с партизанами сводится к обязанности сопровождать меня и смотреть за тем, как я беседую с афганцами.

Для них это такое же задание, как воздушный налет, причем наша работа часто обманывает их ожидания, потому что не дает видимого эффекта. Меня сопровождают люди, которых учат убивать, а не строить доверительные отношения с незнакомыми. В частях американской армии программа «гуманитарного изучения территории» практически не внедрена.

Скажи солдатам, что нужно взять штурмом деревню, и они без колебаний пойдут в бой.

Я же говорю им другое: «Вы уже шесть раз были в этой деревне, но все осталось по-прежнему. Вы ничего не знаете о местных жителях. Возьмите меня с собой, и мы соберем информацию, которая может нам потом пригодиться».

Такие предложения редко вызывают восторг. «Рядовой такой-то погиб при сборе эмпирических данных о социокультурной специфике региона». Какой нормальный солдат мечтает о такой эпитафии?

Мы сидим на посту оперативного планирования и чистим оружие. Это ежевечерний ритуал. Сегодня мы были на базаре. Там люди отказывались говорить, кто-то из них шепнул: «Талибы рядом, они за вами следят. Берегитесь!» Солдаты взяли оружие наизготовку. От этого афганцы только сильнее занервничали. Солдаты еще больше перепугались. Я предложил уехать.

«Ну что? Раскопал сегодня что-нибудь?» — спрашивает меня один капрал.

«Ничего», — отвечаю я.

«Вот, видишь. Вся эта ваша болтовня о взаимопонимании — бред. Нужно действовать так, как это делали до нас русские», — говорит он.

Иногда я все же чувствую удовлетворение от работы. Это бывает в те моменты, когда солдаты верят, что я настоящий ученый-этнолог. Чаще всего меня принимают за законспирированного «коммандос» или агента ЦРУ. Они и представить себе не могут, что какой-то чудак хочет им помочь. Этим они похожи на многих афганцев.

На другой день командир взвода просит меня составить ему компанию, он едет агитировать деревенское население за центральное правительство.

В деревне он рано прерывает традиционное чаепитие и начинает читать по бумажке: «Правительство  — это прогресс… Коалиционные войска помогают населению…» Он щурится и повторяет: «Правительство — это прогресс… Правительство — это прогресс...»

Старейшины слышали все это уже сотни раз. Они диктуют командиру взвода список своих наказов властям — прежде всего им нужны новые дороги. Он все усердно записывает. Это тоже ритуал.

VI.Отъезд

Столы на командном посту военной базы Салерно расставлены полукругом; в центре стою я рядом с бригадным генералом Ховардом. Мне только что вручили «награду за гражданские заслуги». Но это ничего не значит, потому что моя коллега Патти, просидев все рабочее время в интернете, получила такую же.

Теперь нужно произнести прощальную речь перед бригадой. Меня переполняют смешанные чувства: жалко расставаться с солдатами, но очень хочется домой.

А еще я смущен, ведь мне нужно обратиться с речью к воинам, которые на полном серьезе завершают каждое собрание общим боевым кличем: «Да здравствует Спарта!»

Но я изучил психологию военных и начинаю свою речь с пикантного афоризма, который приписывают Наполеону: «Войну и проституцию роднит то, что на обоих поприщах любители часто превосходят профессионалов!»

Когда стихает смех, я говорю, что приехал сюда, чтобы изучать жизнь афганцев. Но моя собственная жизнь зависела от армии, которая предоставила мне пищу, защиту и кров. Взамен я мог дать только одно — информацию. Это был мой единственный капитал.

Я не то чтобы в восторге от того, как военные распорядились собранными мною сведениями. Но я понимаю, что они рискуют в Афганистане своей жизнью. А потому хочу им сказать, что они преподали мне больше уроков, чем я им. Они показали мне на своем примере, что такое отвага, доблесть и готовность выполнять свое дело.

Этнологи вообще много чему учатся и мало чему учат. Такая уж у нас профессия

04.05.2011
Связанные по тегам статьи: