Русские люди с беспечностью относятся ко многим фундаментальным для европейца вещам и понятиям. Например, к ремню безопасности. Или к раздельному сбору мусора. Или к идее «солидарного общества».

Но стоит русскому человеку услышать слово «театр», его лицо вмиг обретает грозовую серьезность, а фигура – монументальность. Так бывает у граждан других стран, когда они слышат свой гимн. Для русского само это слово – призыв к порядку, повод для патриотической гордости, прямой отсыл к национальным приоритетам. Он весь внутренне собирается, подбоченивается, чувствует генетическую связь разом и со Станиславским, и с Немировичем, и с – отдельно или через дефис? – Данченко, и с русскими сезонами Дягилева, с Чеховым и Островским. Даже если он очень редко бывает в театре. Особенно если он редко бывает в театре.

Парижане не до конца понимают причину такого внутреннего преображения русского человека от приглашения в театр. Особенно когда за ним следует преображение внешнее – костюм и гладкая выбритость для мужчины, вечернее платье и укладка щипцами для женщины. Сами парижане наряжаются только в ресторан «Ля Тур д’Аржан» и в Оперу. И то второе, вероятно, из уважения к русскому художнику Шагалу, расписывавшему ее плафон. Их логика понятна: зачем прихорашиваться, если все равно сидишь в темноте, а взоры соседей устремлены на сцену?

Русский человек собирается в театр с таким тщанием, как будто на сцене будет он сам, и все остальные несколько десятков зрителей придут с единственной целью – рассмотреть его во всех подробностях.

В Европе формальные обязательства носить каблуки и декольте исчезли, уступив место понятиям «удобство», «унисекс», «скромность». Для парижанина театр давно уже не сакральное учреждение с дорическими колоннами, божеством на позиции худрука и фотографиями героев таблоидных мифов на стенах. А просто здание со сценой, альтернатива кинотеатру, с той только разницей, что после спектакля есть шанс сфотографироваться с главным героем в фойе – актеры тут более чем «прикосновенны», охотно торгуют лицом и раздают автографы в счет будущих отзывов на сайте.

И непонятно, что теперь делать с бабушкиным колье из речного жемчуга, которое пылится в бархатной коробочке в ожидании квартирной кражи.

Несмотря на французский вид на жительство, по отношению к театру я остаюсь неисправимо русским человеком. Поэтому я сижу на обшитых красным паласом ступенях, стараясь держать ноги в единственно возможной конфигурации, при которой коленки не вылезают из-под отороченного черным кружевом подола. Нервно тереблю речные жемчужинки в колье. Покусываю в нетерпении накрашенные губы. Я жду, когда очередь втянется с улицы д’Одесса в узкий коридорчик театра «Гэте Монпарнасс», и вздрагиваю от бодрых восклицаний девушки-координатора: «У кого уже есть билетики – направо, у кого нет – налево». Мимо проходят мужчины в джинсах, женщины со спортивными сумками – только что из фитнес-клуба, девушки с пластиковыми сережками, парни с баночками кока-колы и пенсионерки в простых белых майках. И все они разглядывают меня, как экспонат кунсткамеры.

Еще утром я не собиралась ни в какой театр. Но позвонил муж и предложил: «А давай сходим?» Я, конечно, удивилась, но согласилась. Удивилась потому, что для меня театр начинается с Ожидания, и это ожидание – обычно двухнедельное, наполненное размышлениями «что надеть» и «надеюсь, будет играть первый состав с Лазаревым» - составляет едва ли не главную прелесть самого похода. А согласилась потому, что с той же легкостью муж иногда предлагает в пятницу поехать на выходные в Амстердам или в 18.00 позвать десяток друзей на ужин, который начнется вот прямо сейчас. У молодых европейцев с административными вопросами (а приготовление ужина из пяти блюд на дюжину человек – вопрос, безусловно, административный) все просто. К этому привыкаешь. Точнее, стараешься привыкнуть и не выдавать своего удивления от того, как легка может быть жизнь, если исключить из нее формальности. Ведь каждый раз, удивляясь, ты кажешься самому себе пещерным человеком, которому показали газовую плиту. А ты-то до сих пор мучаешься с кремнем.Читать дальше >>>