Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Театр, самолет и другие формальности

Парижский корреспондент GEO никак не может отучиться от дурной привычки наряжаться «на выход» - и от этого чувствует себя на обочине истории
текст: Дарья Князева
Эдуард Мане, "Бал-маскарад в парижской Опере", 1873 год

Русские люди с беспечностью относятся ко многим фундаментальным для европейца вещам и понятиям. Например, к ремню безопасности. Или к раздельному сбору мусора. Или к идее «солидарного общества».

Но стоит русскому человеку услышать слово «театр», его лицо вмиг обретает грозовую серьезность, а фигура – монументальность. Так бывает у граждан других стран, когда они слышат свой гимн. Для русского само это слово – призыв к порядку, повод для патриотической гордости, прямой отсыл к национальным приоритетам. Он весь внутренне собирается, подбоченивается, чувствует генетическую связь разом и со Станиславским, и с Немировичем, и с – отдельно или через дефис? – Данченко, и с русскими сезонами Дягилева, с Чеховым и Островским. Даже если он очень редко бывает в театре. Особенно если он редко бывает в театре.

Парижане не до конца понимают причину такого внутреннего преображения русского человека от приглашения в театр. Особенно когда за ним следует преображение внешнее – костюм и гладкая выбритость для мужчины, вечернее платье и укладка щипцами для женщины. Сами парижане наряжаются только в ресторан «Ля Тур д’Аржан» и в Оперу. И то второе, вероятно, из уважения к русскому художнику Шагалу, расписывавшему ее плафон. Их логика понятна: зачем прихорашиваться, если все равно сидишь в темноте, а взоры соседей устремлены на сцену?

Русский человек собирается в театр с таким тщанием, как будто на сцене будет он сам, и все остальные несколько десятков зрителей придут с единственной целью – рассмотреть его во всех подробностях.

В Европе формальные обязательства носить каблуки и декольте исчезли, уступив место понятиям «удобство», «унисекс», «скромность». Для парижанина театр давно уже не сакральное учреждение с дорическими колоннами, божеством на позиции худрука и фотографиями героев таблоидных мифов на стенах. А просто здание со сценой, альтернатива кинотеатру, с той только разницей, что после спектакля есть шанс сфотографироваться с главным героем в фойе – актеры тут более чем «прикосновенны», охотно торгуют лицом и раздают автографы в счет будущих отзывов на сайте.

И непонятно, что теперь делать с бабушкиным колье из речного жемчуга, которое пылится в бархатной коробочке в ожидании квартирной кражи.

Несмотря на французский вид на жительство, по отношению к театру я остаюсь неисправимо русским человеком. Поэтому я сижу на обшитых красным паласом ступенях, стараясь держать ноги в единственно возможной конфигурации, при которой коленки не вылезают из-под отороченного черным кружевом подола. Нервно тереблю речные жемчужинки в колье. Покусываю в нетерпении накрашенные губы. Я жду, когда очередь втянется с улицы д’Одесса в узкий коридорчик театра «Гэте Монпарнасс», и вздрагиваю от бодрых восклицаний девушки-координатора: «У кого уже есть билетики – направо, у кого нет – налево». Мимо проходят мужчины в джинсах, женщины со спортивными сумками – только что из фитнес-клуба, девушки с пластиковыми сережками, парни с баночками кока-колы и пенсионерки в простых белых майках. И все они разглядывают меня, как экспонат кунсткамеры.

Еще утром я не собиралась ни в какой театр. Но позвонил муж и предложил: «А давай сходим?» Я, конечно, удивилась, но согласилась. Удивилась потому, что для меня театр начинается с Ожидания, и это ожидание – обычно двухнедельное, наполненное размышлениями «что надеть» и «надеюсь, будет играть первый состав с Лазаревым» - составляет едва ли не главную прелесть самого похода. А согласилась потому, что с той же легкостью муж иногда предлагает в пятницу поехать на выходные в Амстердам или в 18.00 позвать десяток друзей на ужин, который начнется вот прямо сейчас. У молодых европейцев с административными вопросами (а приготовление ужина из пяти блюд на дюжину человек – вопрос, безусловно, административный) все просто. К этому привыкаешь. Точнее, стараешься привыкнуть и не выдавать своего удивления от того, как легка может быть жизнь, если исключить из нее формальности. Ведь каждый раз, удивляясь, ты кажешься самому себе пещерным человеком, которому показали газовую плиту. А ты-то до сих пор мучаешься с кремнем.

…Мне неприятно ассоциировать себя с пещерным человеком. Поэтому я не ропщу на простоту здешних нравов, а сижу вся такая красивая на ступеньках (банкеток и тем более диванов в фойе нет) и жду, когда все имеющие билетики рассядутся в зале, а все, кто забронировал их через сайт, получат их у кассарши.

- Вы, наверно, поздно их забронировали? – уточнила девушка с конским хвостом и стрелками на глазах, которую также трудно называть словом «кассирша», как это место – «театром».
- Где-то 40 минут назад, - ответил муж.
- Ну так мы просто не успели их напечатать, - улыбнулась она и кивнула в сторону красных ступеней. – Подождите немного, я сбегаю к принтеру, только вот пропущу всех.

Я помню время, когда мама наряжала меня в аэропорт. Вылет за границу был событием с большой буквы, и немыслимо было предстать перед международным сообществом в джинсах и серой кофточке. Это было в ту пору, когда стюардессы еще торжественно предлагали советское шампанское к бортовому пайку, и не взять его было неудобно – контекст обязывал.

Сегодня собирая дочку в дорогу, я выбираю одежду по принципу немаркости и несминаемости, а обувь – по принципу быстроты снимания. И вино на борту давно подают за деньги. А там, где еще наливают бесплатно, многие отказываются, предпочитая ему простую воду. К чему может обязывать «контекст», когда билет на трансатлантический рейс можно купить день в день, закачать штрих-код на мобильный телефон и пройти на посадку, просто приложив его к турникету, как проездной на метро!

Только для русских, китайцев и граждан некоторых стран Третьего мира перелет на самолете по-прежнему предваряется полуторамесячным Ожиданием - снова с большой буквы - визы. И мама до сих пор одевает в аэропорт кофточку понарядней - ведь до России не добрались авиаперевозчики-лоукостеры с их новыми ценностями «необременительного путешествия». А значит, остается пресловутый «обязывающий контекст».

Отправляясь в парижский театр, надо приготовиться к тому же отношению, что при пользовании бюджетной авиакомпанией. Чтобы снизить стоимость билета, лоукостеры исключили из нее все необязательные сервисы. Опека наземного персонала, распечатка билета, перевозка багажа, бортовое питание – за все это придется доплачивать. Так же как за удобное место в салоне, леденцы от тошноты и трансфер из аэропортовой глуши в центр города (бюджетные компании часто пользуются удаленными аэропортами). В парижском театре почти так же. Услуги гардеробщика стоят один евро, в дождливые дни – два (потому что, как и парижские таксисты, парижские гардеробщики берут плату не за услугу, а за количество «мест багажа» - пальто плюс зонтик). Девушке, которая укажет вам ваше кресло, тоже надо дать евро. После спектакля не возбраняется сделать пожертвование в коробочку, поставленную на выходе из партера, - многие мини-труппы только этим и живут. Получается, что сам заказанный через сайт билет стоимостью 10-15 евро оплачивает только игру актеров, как в случае с лоукостерами – перелет. Все остальные составляющие многогранного понятия «театр», казавшегося неделимым, как атом, с его буфетом, красным паласом, вечерними нарядами, зеркалами в позолоченных рамах, «дамской комнатой» вместо туалета и торжественной тишиной между вторым и третьим звонками, из тарифа исключены. Но могут быть добавлены по желанию клиента. И от этой потребительской свободы сразу становится грустно, сразу хочется уйти, шурша кружевным подолом. Ведь русский человек десятилетиями привыкал к потребительской несвободе и уже научился находить в ней свои прелести.

По моему лингвистическому ощущению, «формальности» происходят от слова «формалин» - это такая жидкость, в которой веками хранятся органические диковины. Она свертывает белки, не дает им эволюционировать и разлагаться. Консервирует живые ткани, предоставляя потомкам бесценную возможность рассматривать, например, экспонаты кунсткамер. Благодаря формальностям, которые до сих пор заправляют жизнью русского человека, мы во многих областях жизни сохраняем забавные атавизмы позапрошлого века, которые эволюция упразднила в жителях более административно-свободных государств. И европейцы разглядывают нас с интересом посетителей музея естествознания: о, смотри-ка у этого младенца торчит хвостик, а у этой головы на ушах шерсть. А у этой девушки на шее – колье из речного жемчуга, а на ступнях – о мон дьё! – туфли на шпильке.

31.07.2012