Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Тарас Незабвенный

Для поэта посмертная биография значит больше, чем прожитые годы. Что такое шесть-семь десятков лет жизни слепого Гомера по сравнению с двадцатью восемью веками последовавшей всечеловеческой славы? Исторический очерк о наследии Тараса Шевченко
текст: Анна Чайковская
Ullstein bild/Vostock photo

Волнения начались сразу, как только утром 6 мая 1861 стало известно, что через Киев провозят тело умершего в Петербурге поэта. Весть эта, «как электрическая искра, мгновенно сообщалась всем почитателям его таланта», — писали современники.

Собрались в Киеве толпы, люди выступали на русском, украинском, польском и сербском языках; церковь оказалась тесной для желающих проститься с Шевченко. На похоронах в Каневе 10 мая студентами Киевского университета говорились речи, вызвавшие пристальное внимание начальства, — о политике и будущей свободе Малороссии.

Дальше — больше. С июля пошли слухи, будто Тарас Шевченко не умер, а живет, и в могиле его вовсе не тело, а ножи. И, мол, наступит скоро Тарасова ночь, поднимется народ и приступит к большой резне, дабы покончить со всеми своими врагами — и получить полную свободу. Начальник каневской уездной полиции на всякий случай  по­просил киевского губернатора командировать в город две роты пехоты — для противодействия приготовлению «к бунту и ужасным сценам», включающим акции «истребления панов, попов и всех людей в тонких жупанах с большими воротниками».

И уже состоялось на могиле Шевченко многолюдное, до тысячи человек, «сходбище народа», как выразился киевский генерал-губернатор князь Илларион Васильчиков в шифрованной телеграмме начальнику III отделения. В Канев отправили сотню казаков, заодно запретив распространение украинских букварей в сельских школах. Но бунт не состоялся, карательные акции — тоже, был лишь выслан из киевских земель самый активный баламут, да на том дело и закончилось.

Но слухи остались. Рассказывали в народе, будто был у одной женщины ребенок калека, она только раз помолилась Шевченко, и сын ее выздоровел совершенно; что, если мучает радикулит, то хорошо сходить на могилу Шевченко, где целебны сами травы, на Тарасовой горе растущие. И вскоре общим местом стала идея о том, что поэт не умер, что временами выезжает он на белом коне по­смотреть, хорошо ли живет Украина, а покой обретет лишь тогда, когда станет она свободной.

Начались переводы стихов Шевченко, хорошо известных уже на родине поэта, на русский язык. Не без приключений: похоже, мало кого переводили так вольно, путаясь в словах, заменяя исходный смысл на новый, более соответствующий текущему моменту. Корней Чуковский собрал целую коллекцию переводческих ляпов и беспардонной вольности. По-человечески переводчиков понять можно: близкие языки обманчиво похожи — кто ж из русских, хотя бы и литераторов, догадается, что «эхо» по-украински будет «луна»? И из строчки «Пiшла луна гаем» получается «Пошла луна лесом» — фантасмагория скорее уж в духе Гофмана, чем Шевченко.

Вроде бы и невелика хитрость запомнить, что «година» — не 365 дней, а всего лишь час, но там, где влюбленный казак у Шевченко ждет девушку час-другой, переводчик выдает ему год ожидания. Где поэт позволит себе метафорически назвать ножи «железной таранью», в переводе появляется рыбка-таранька. Где просит похоронить себя в кургане, получается «в могиле», хотя что-что, а уж эта последняя милость выдается в христианском мире всем без особых распоряжений в завещании.

Активизировалась топонимика: с 1919 года Бибиковский бульвар в Киеве назвали именем Шевченко, а район, по которому он проходит, с 1937-го тоже стал Шевченковским. В 1939-м рядом с бульваром — в парке Шевченко, что напротив Киевского университета, тогда же получившего имя поэта, — был установлен памятник работы Матвея Манизера; а заодно и Государственный академический театр оперы и балета тоже стал «им. Т. Г. Шевченко», даром что означенный Шевченко ни к опере, ни к балету касательства при жизни не имел.

На бульваре Шевченко, в доме, которым когда-то владел городской голова Павел Демидов, князь Сан-Донато, открыт теперь музей Шевченко, имеющий два филиала, один расположен в переулке Тараса Шевченко, дом 8а (тяжело, должно быть, местным почтальонам). В 1980 году Киев обогатился станцией метро имени Тараса Шевченко. Если же покинуть пределы украинской столицы, то как не заметить, что в свое время имя поэта носил и город Актау, стоящий на географической границе Европы и Азии.

В середине двадцатого века случился новый всплеск переводческой активности. Многие стихи Шевченко переводились советскими литераторами по два-четыре раза: «Гайдамаки», например, Александром Твардовским и Борисом Тургановым, «Катерина» — Михаилом Исаковским и Сергеем Городецким.

Похоже, это было лучшее время для стихов Шевченко. Они устраивали всех. То, что было в них антимосковского, представало антикрепостническим и антисамодержавным, богоборчество оборачивалось атеизмом, малороссийский национализм — советским патриотизмом, Украина объявлялась и так достаточно свободной в качестве УССР, а все советские школьники на уроках музыки учили песню «Реве та й стогне Дніпр широкий, Сердитий вітер завива».

В начале века двадцать первого случилось раздвоение Шевченко. О поэте принялись говорить много, громко и категорично, клясться в любви и проклинать. Его наследие характеризуется как «одна из высочайших вершин человеческого гения», цитатник печатается под красноречивым названием «Євангеліє українців», и как свидетельство окончательной утраты чувства меры сборник «Кобзарь» объявляется «национальной Библией».

Это с одной стороны. С другой — указание на то, что из литератора сделали пророка. И что на глазах складывается почти религиозный его культ. Кульминацией стала книга Олеся Бузины «Вурдалак Тарас Шевченко», по части непочтительности к национальным святыням и обилию ругательств бьющая все рекорды, однако выдержавшая уже два издания и очень тщательно прочитанная общественностью.

Наконец, 2014-й объявлен на Украине Годом Шевченко. В рамках праздничных мероприятий предусмотрено совместное заседание Российской академии наук и Национальной академии наук Украины.

Тарас Шевченко, поэт, писавший на только что формирующемся — и во многом его именно трудами! — языке, оказался, как водится в России, чем-то большим, чем положено быть поэту, литератору, сочинителю стихов и поэм. Украине хотелось говорить на своем языке. Малороссийский гений Гоголь предпочел русский, как уже более разработанный, более изощренный; Шевченко писал  на менее изощренном, но своем.

Иной раз невозможно провести границу между творчеством Шевченко и фольклором. Похоже, именно такой человек и требовался в это время — готовый не столько к созданию собственной художественной вселенной, сколько к тому, чтобы отдать себя народному мифу. Поэтом он быть и не стремился. И даже полжизни считал себя художником. Но когда рождается национальная поэзия, ей выбирать не приходится: нужен тот, кто станет ее инструментом, ее голосом. Потому правы во всем критики Шевченко, указывающие на слабость его философии, на ограниченность и путанность его идей. И точно так же правы его почитатели: он — не поэт, он — голос народа… Он не дает ответов, да и вопросы не слишком глубоки, но они звучат по-украински, и это единственное, что тогда имело значение:

І день іде, і ніч іде,

І голову схопивши в руки,

Дивуєшся: чому не йде

Апостол правди та науки?

(И день идет, и ночь идет,

И, в голову вцепивши руки,

дивишься, что же не идет

Апостол правды и науки?

Перевод Андрея Пустогарова).

Рядом с такой бурной общественной историей собственная жизнь Тараса Григорьевича выглядит значительно скромнее.

Он родился в семье крепостных крестьян в селе Моринцы Киевской губернии. Отцом будущего поэта и академика был, как считается, крепостной крестьянин помещика Энгельгардта. К девятилетнему возрасту Тарас остался без матери, а к двенадцати годам — без отца. Но с голоду не помер, на тяготы сиротской доли позднее если и жаловался, то несколько двусмысленно («Мачеха особенно ненавидела меня, вероятно, за то, что я часто тузил ее тщедушного Степанка...»).

К шестнадцати годам он выучился грамоте у дьячка и основам живописного ремесла у деревенских маляров-богомазов. Затем был принят в число прислуги в доме Энгельгардта, продолжая занятия рисованием. Помещик способности молодого человека отметил и отнесся к ним по-хозяйски: сначала, будучи в Вильно, отдал Шевченко в обучение преподавателю местного университета портретисту Йонасу Рустемасу. Тот тоже был выбившимся в люди сиротой:  был привезен из Константинополя князем Адамом Чарторыйским и на его средства выучен изобразительному искусству.

Как видно, учитель оказался грамотный, ученик — прилежный, а хозяин — последовательный: переехав в Петербург, Энгельгардт пристроил Тараса к «живописных дел цеховому мастеру» Ширяеву. В 1835 году Шевченко в Петербурге посещает рисовальные классы Общества поощрения художников и вечерние натурные классы Академии художеств. Вскоре он участвует, как «первый рисовальщик» мастерской Ширяева, в росписи стен в зданиях Сената и Синода, а также Большого, Александринского и Михайловского театров Петербурга.

Переломный год в судьбе Шевченко — 1838-й. Внезапный переход от роли крепостного живописца, к которой готовил его хозяин-помещик, к статусу «молодого дарования», ученика академии, знакомца Брюллова и Жуковского выглядит взлетом ракеты и требует объяснений. Одно из них приписывает функцию «доброго ангела» Ивану Сошенко, художнику скромного таланта, но доброй души, из тех, кому особо покровительствовал основоположник крестьянского жанра Венецианов. С ним, по легенде, Шевченко познакомился, рисуя статуи в Летнем саду.

Другая версия выдвигает на роль благодетеля Николая Гоголя, тайно поддерживавшего Общество поощрения художников. И, вероятно, содействовавшего избавлению незаурядного земляка от крепостной зависимости. «...Я знаю и люблю Шевченко как даровитого художника; мне удалось и самому кое-чем помочь в первом устройстве его судьбы!» — эта реплика Гоголя дополняет каноническую картину освобождения Шевченко, в которой главными героями считаются художники Венецианов и Брюллов, поэт Жуковский, граф Виельгорский и императрица Александра Федоровна.

Если первые трое — люди именитые, то о двух последних персонах стоит сказать подробнее. Михаил Юрьевич Виельгорский известен как выдающийся музыкант и композитор, почитатель Бетховена, автор оперы «Цыгане», двух симфоний и множества романсов, знаток современной ему музыки: в его доме Ференц Лист впервые играл с листа «Руслана и Людмилу» Глинки. Александра Федоровна, супруга императора Николая I, в девичестве Фредерика Шарлотта Вильгельмина, к моменту описываемых событий была уже матерью семерых детей, в том числе будущего императора Александра II. Участие всех их в судьбе Шевченко и привело к резкому изменению ее траектории.

Отпускать на свободу крепостного живописца Павел Энгельгардт отказывается, несмотря даже на хлопоты «великого Карла» — к тому времени уже прославленного автора «Последнего дня Помпеи», профессора Академии художеств и вообще знаменитого человека. И тогда в апреле 1838 года в Санкт-Петербурге в Аничковом дворце под патронатом императорской семьи устраивается лотерея. На ней разыгрывается портрет Василия Жуковского кисти Карла Брюллова. За 2500 рублей картину покупает императорская семья, деньги получает Энгельгардт — и Шевченко свободен.

Иван Сошенко вспоминал: «…я сидел в квартире и работал. Это было в последних числах апреля 1838 года… Вдруг в комнату мою через окно вскакивает Тарас, опрокидывает моего евангелиста, чуть и меня не сшиб с ног, бросается мне на шею и кричит: «Свобода! Свобода!» — «Чи не здурів ти, Тарасе?» А он все подпрыгивает и кричит: «Свобода! Свобода!» Понявши, в чем дело, я стал душить его в объятьях и целовать...»

Вспоминая об этом событии, Шевченко всегда называл Брюллова «великим». Василию Андреевичу Жуковскому он тогда же посвятил и преподнес поэму «Катерина». А с Александрой Федоровной получилось некрасиво. В 1844-м Шевченко пишет поэму «Сон», называемую им «комедией», — сатиру на порядки в стране вообще и на императорскую семью в частности. Шесть строк — карикатура на императрицу:

…Цариця-небога,

 Мов опеньок засушений,

 Тонка, довгонога,

 Та ще, на лихо, сердешне

 Хита головою.

 Так оце-то та богиня!

(...с тощей, тонконогой,

словно высохший опенок,

царицей убогой,

а к тому ж она, бедняжка,

трясет головою.

Это ты и есть богиня?

Горюшко с тобою.

«Сон». Перевод Владимира Державина).

«Трясет головою» — это описание того болезненного состояния Александры Федоровны, которое отметил и маркиз де Кюстин (не самый доброжелательный к России автор): «Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда трясти головой».

Через несколько лет это стихотворение станет «отягчающим обстоятельством» при вынесении приговора Шевченко за участие в политической организации.

Как писал Виссарион Белинский, «...читая пасквиль на себя, государь хохотал, и вероятно, дело тем и кончилось бы, и дурак не пострадал бы за то только, что он глуп. Но когда Государь прочёл другой пасквиль, то пришёл в великий гнев. «Допустим, он имел причины быть недовольным мною и ненавидеть меня, — заметил Николай, — но её же за что?»

Неловко в этой истории выглядят оба. Один — как злой школьник, находящий удовольствие в том, чтобы «доводить училку». Другой — как лицемер, делающий вид, что оскорблен выходкой вчерашнего купленного раба, забывая о том, что оскорбление может быть нанесено только равным равному.

По приговору Шевченко был отправлен в Орскую крепость, но между освобождением и ссылкой свершилось важнейшее: начинающий художник обратился в поэта.

Петр Мартос, полтавский помещик, в Петербурге заказывает ему (ученик самого Брюллова — это рекомендация!) свой акварельный портрет. Позирует дома у мастера, на Васильевском острове. И вот, «однажды, окончив сеанс, я поднял с пола кусок исписанной карандашом бумажки и едва мог разобрать четыре стиха:

Червоною гадюкою

Несе Альта вiстi.

Щоб летiли круки з поля

Ляшкiв-панкiв їсти».

(Гадюкою багровою

несет Альта вести, —

воронье чтоб налетало

вельможных наесться.

«Тарасова ночь». Перевод Бориса Турганова).

В ответ на изумленный вопрос помещика Шевченко ответил: «...Як инодi нападуть злиднi, то я пачкаю папiрець». (Иногда, когда наступают плохие времена, я мараю бумагу. — Ред.). Шевченко вытащил из-под кровати «ящик, наполненный бумагами в кусках», и подал Мартосу. Тот сел на кровать и начал разбирать их.

Стихи ему понравились, и он издал их за свой счет тиражом 1000 экземпляров. Сам автор особенно рад этому не был («Много труда стоило мне уговорить Шевченка»). Так на свет появился «Кобзарь», о художественных достоинствах которого сразу начинаются споры («Дегтя больше, чем самой поэзии», —  говорил Гоголь, по воспоминаниям писателя Григория Данилевского; «Он  — поэт совершенно народный, такой, какого мы не можем указать у себя», — считал Николай Добролюбов). Сборник, в который вошли восемь произведений: «Перебендя», «Катерина», «Иван Пидкова», «Тополя», «Думка», «До Основьяненка», «Тарасова нич» и стихотворение «Думы мои, думы мои», был издан в Петербурге в 1840 году. Так началась поэтическая биография Шевченко.

В 1842-м вышли «Гайдамаки». Тогда же была написана самая серьезная из живописных работ Шевченко, «Катерина». Она демонстрирует определенный уровень академической выучки, но вряд ли вошла бы в историю искусства, не будь ее автор «тем самым Кобзарем». В 1845 году Шевченко создает поэму-мистерию «Великий льох» («Большой погреб») — самое программно-национальное свое творение.

Затем он работает художником археологических исследований Киевской Археографической комиссии при столичном университете и участвует в заседаниях Кирилло-Мефодиевского общества, вскоре привлекающего внимание III отделения. Тут и всплывает история с сатирой на императрицу.

В результате основатель и идеолог общества, будущий историк Николай Костомаров после года в Петропавловской крепости «переведён на службу» в Саратов, а Тарас Шевченко отдан в солдаты — рядовым в Отдельный Оренбургский корпус, «под строжайшее наблюдение начальства».

О пребывании его в Оренбургском крае, а затем в военном укреплении Новопетровском имеется немало информации, но впечатление она оставляет двойственное. Рядовому Шевченко запрещено было писать, но известно об этом и из подробного дневника, который он вел во время службы («Я недвижимо пролежал весь день в беседке и слушал однотонную тихую мелодию, производимую мелкими и частыми каплями дождя о деревянную крышу беседки»). Офицерская доля другого его ровесника и коллеги, Павла Федотова, покажется тяжелей такой «солдатской лямки». Тогда же написано несколько повестей на русском — «Княгиня», «Художник», «Близнецы». Запрещено было и рисовать, но есть серия рисунков, включая автопортрет «В солдатах». Ссылка, или служба, продолжалась десять лет, с 1847 по 1857 год, и хотя отдан он был в солдаты «с правом выслуги» в офицерский чин, вернулся в Петербург Шевченко в том же звании. В столице был дружески принят в семье графа Федора Толстого; бывшему крепостному явно везло на участие сильных мира сего.

Последние годы жизни Шевченко занимается офортом, выполняет ряд автопортретов и получает степень академика по гравированию. 26 февраля (10 марта) 1861 года поэт умирает в Петербурге. Земная жизнь его, продолжавшаяся 47 лет, завершилась. И началась посмертная биография. Та самая, что для любого поэта значит больше, чем прожитые годы.

25.08.2015