Новости партнеров


GEO приглашает

В Киеве, в американском культурном центре America House проходит выставка «Шик-модерн» молодой украинской художницы Пацци Пеннелло (Pazza Pennello). На картинах, написанных акрилом в стиле поп-арт, запечатлены товары и бренды, хлынувшие на постсоветское пространство после падения железного занавеса


GEO рекомендует

Hisense — китайский бренд с почти 50-летней историей выходит на российский рынок и представляет линейку лазерных телевизоров, холодильников, стиральных машин и кондиционеров


Новости партнеров

Страдальцы за веру

Несмотря на насилие и гонения, христиане остаются в Ираке
текст: Мальте Хенк
фото: Энди Спира

С того взрыва, когда осколок стекла рассек его левый зрачок, он не может смотреть ни на что яркое, говорит Салам. Левый глаз видит, но не отражает свет, поэтому весь мир кажется пересвеченной фотографией. От которой болят глаза.

25-летний Салам Кихва — наш переводчик. В своих черных очках он похож на хипстера из Нью-Йорка. «Ненавижу свое имя», — говорит Салам, закуривая очередную сигарету. Его имя в переводе означает «мир и покой».

Мы едем по тому самому шоссе, на котором два года назад раздались взрывы, направленные против Салама, его города, его религии. По обочинам до горизонта — бурые поля, «размежеванные» линиями ЛЭП. Время от времени останавливаемся на блок-постах и в салон заглядывают вооруженные люди.

Салам говорит без остановки. О Мельбурне, городе его мечты. И о том, что волнует: уезжать из Ирака или оставаться. Наконец на горизонте проступают очертания колоколен, а затем и домов. Салам облегченно вздыхает: «Вот и наш Каракош».

Христианская твердыня в Ираке.

«Если бог дает, то дает он слишком много. Если бог берет, то берет он тоже слишком много» — так Салам Кихва объясняет то, что произошло с его родным городом. Он сам толком не знает, как относиться к такому богу.

Были времена, когда в Ираке жило больше миллиона христиан. Когда страной правил Саддам Хусейн, когда христиане страдали от диктатора, который посылал их на войну, разрушал их села. Но христиане были частью иракской элиты, храня свое место в ряду других религий.

Кошмар начался в 2003 году, когда в страну вторглась армия США и началась гражданская война. Шииты против суннитов, «Аль-Каида» против неверных, исламисты против конфессионального многообразия.

Сегодня из Ирака уже бежала половина всего христианского населения. И этот исход еще не закончен.

На первый взгляд Каракош — типичный арабский город. Дома с плоскими крышами и неоштукатуренными стенами. Фалафельные лавки, старики в чайханах, неоновые вывески. Но потом видишь купола церквей. Огромная Аль-Тахира, Бехнам и Сара с ее выпуклым средним нефом и полукруглыми арками над ним… В Каракоше шесть католических и три православных храма, семинария, монастырь, общинный дом, работает христианская радиостанция. У каждого здания стоят ополченцы в камуфляже и спортивных костюмах
с автоматами Калашникова.

Они же дежурят и на блок-постах. На каждом въезде в город — железные бараки, украшенные иконами или распятием. Машины тормозят
у шлагбаума, охранник заглядывает в салон, замечает четки на зеркале заднего вида, Библию на арабском, кивает. Короткий диалог, пристальный взгляд — и мы въезжаем в город.

«Каракош — это наш Рим», — смеется Салам. Он смеется над всеми своими шутками, но эта метафора действительно остроумна: 97 процентов всех иракцев — мусульмане; 98 процентов жителей Каракоша — христиане. Поток беженцев-христиан, устремившихся со всего Ирака, увеличил население города до 45 тысяч человек. Как будто иракские христиане с потерями отошли в Каракош, окопались там и укрепили линию обороны, выставив две тысячи вооруженных ополченцев.

Христиане бегут с Ближнего Востока (см. стр. 119). Это бегство незаметно, как глобальное потепление, но тенденция однозначна — крупнейшая мировая религия, зародившаяся именно в этом регионе, превращается здесь в маргинальное явление.
В Сирии и Египте христиане боятся набирающего силу исламизма. А сегодняшний день Каракоша показывает, чем все может закончиться: христиане терпят сокрушительное поражение в войне конфессий.

Потрясения последних лет превратили Каракош в самый крупный «христианский город» на всем Ближнем Востоке. Для христиан-беженцев он стал спасительным пристанищем, а для самих горожан — темницей,
в которой они смиренно ждут своей участи. То ли крепость, то ли тюрьма.

Салам Кихва много чего знает: как прочесть «Отче наш», как взломать компьютер, как сымитировать австралийский, американский или английский акцент... Салам хотел бы еще знать: во-первых, действительно ли женщины стонут при оргазме так же, как в порнофильмах. А во-вторых, тот теракт изменил его жизнь к лучшему или худшему?

До взрыва он учился на энергетика в техническом колледже Мосула. По шоссе до этого города-миллионника меньше 30 километров, но жители Каракоша боятся туда ездить: за каждым углом в Мосуле может притаиться исламист. После теракта Салама отчислили из колледжа за прогулы. Но взрыв хотя и изуродовал его глаз, но не убавил его любопытства. В Анкаре врачи зашили Саламу рану на роговице и закрепили сетчатку силиконовым маслом. После операции он неделю неподвижно лежал на больничной койке. Как мумия. Потом спонсоры отправили его отдыхать в Италию. Салам бродил по Риму, впервые осознавая, что можно быть христианином и ничего не бояться. А потом опекунша из благотворительной организации сказала, что Германия предоставляет убежище иракским христианам. Не хочет ли он воспользоваться этим шансом? Салам задумался.

Но он вернулся домой — к матери, страдающей диабетом, и к отцу-гипертонику. И с тех пор покорно плывет по реке своей жизни. В плохие дни отца мучают страхи и можно помереть со скуки. В хорошие дни дают электричество. И тогда Салам сидит ночи напролет в интернете, читает биографию Ганди, учит английский. И рассматривает фотографии терактов — в том числе и того, в котором он чудом уцелел сам.

В детстве Салам хотел стать католическим священником. Потом искал смысл бытия в евангелической секте, раздавал в Мосуле мусульманам Библию — игра в прятки со смертью. Сегодня Салам верит только в себя и в любовь к родителям. Каракош он покидает редко — да и куда ехать-то?

Его самая большая мечта: изобрести новый способ получения электроэнергии под напором воды. Детали Салам держит в секрете. Говорит только, что хотел бы дать Каракошу больше электричества: «Больше «света миру», Евангелие от Иоанна, глава восьмая, ха-ха-ха».

Салам ценит в себе ум и свободомыслие. Он знает, как можно было бы применить эти достоинства на практике. Но больше рассчитывает на сострадание и просит политиков найти ему работу. «Чтобы получить приличную должность, нужно стать жертвой террора. Бред какой-то».

Мы ночуем в католической семинарии. Великолепное новое здание с галереей и двумя аркадами, выкрашенное в розовый цвет, явно построено с расчетом на будущее. Пока же здесь слишком просторно для одиннадцати семинаристов и трех священно­служителей.

Наутро — встреча с мэром города, назначенного на этот пост Сирийской католической церковью. Заглядываем в городской совет, созданный по инициативе церкви. Осматриваем стройплощадку будущего дворца бракосочетаний, который возводится на деньги церкви. Видим бетонный скелет будущего торгового центра, названного в честь святого Георгия. По улицам ходят мужчины в свитерах с логотипами модных западных брендов. В местных офисах — клубы табачного дыма. В одном углу телевизор, в другом — образ Богородицы.

Миновав рамку металлоискателя и высокую ограду, встречаемся с депутатом иракского парламента. «Не настраивайте христиан на эмиграцию, — просит он. — Помогите нам справиться с проблемами здесь, на родине». Наш третий собеседник, местный политик, описывает ситуацию так: «Мы воюем сразу на два фронта. В городе сейчас более-менее безопасно. Но мосульские власти раздают землю в Каракоше мусульманам из других мест, чтобы изменить демографическую ситуацию. У нас нет конфликтов с мусульманами, которые живут здесь давно, это наши друзья и соседи. Но мы должны сохранить христианский облик города».

Местный историк говорит нам: «У вас ведь на Западе есть списки птиц, которым грозит исчезновение? Считайте нас, иракцев-христиан, такими же птицами».

Салам приглашает нас к себе домой на обед. Стол накрыт во дворе, мать встречает новых друзей любимого сына по всем законам восточного гостеприимства. В соседнем дворе двое парней в военной униформе и шлепанцах моют пикап, поливая его водой из шланга. В кузове — пулемет. «Мы всем обязаны отцу Луи Касабу, — говорит Салам. — Он правит городом».

Уже на подступах к храму Бехнама и Сары, где находится офис епископа, от говорливости Салама не остается и следа. Перед отцом Луи на столе лежат несколько раций и спутниковый телефон. Салам целует дрожащую руку священнослужителя и даже снимает темные очки. Отец Луи откладывает в сторону только что полученные послания исламистов с угрозами и улыбается.

Давным-давно, в июне 1960 года, отец Луи был посвящен в духовный сан в Мосуле, втором по величине городе Ирака. Вскоре он стал духовным наставником священников Каракоша. И когда Джордж Буш-младший начал свой крестовый поход против Саддама Хусейна, он первым предрек Ираку гражданскую войну. 20 марта 2003-го, когда на Багдад упали первые бомбы, отец Луи призвал сограждан готовиться к самообороне. Поначалу ополченцы были вооружены лишь деревянными кольями. Но уже через неделю отец Луи раздобыл автоматы, боеприпасы и униформу.

После крушения иракской государственности Каракош живет сам по себе, управляемый советами этого старого больного человека в сутане, который по воскресеньям несет в массы слово Божие. «Построить храм легко. Труднее защитить его от врага», — говорит отец Луи. Он улыбается и шепчет приказы в телефон. Не печалит ли его то, что из-за всего этого безумия ему пришлось окунуться в политику? И, может быть, даже впустить в свою душу ненависть? На мгновение в кабинете повисает тишина, слышен лишь писк раций. Потом старик отвечает на латыни: Si vis pacem, para bellum — «Хочешь мира — готовься к войне».

На экране появляется молодой человек в свитере, ему лет двадцать с небольшим, от него веет радостью и энергией. Он начинает говорить, и его слова плывут в зал общинного центра Святого Павла, где, тесня друг друга, сидят на скамьях подростки. Слева — юноши в рубашках поло и с блестящими от геля прическами, справа — девушки в скромных платьях и цепочках с крестиками на шее.

«Не оскверняйте тела вашего, ибо тело есть храм духа, а дух — храм бога», — наставляет их молодой человек. Просто не верится, что два года назад он корчился от боли на больничной койке с лицом, превратившимся в кровавое месиво. Четверо суток слепоты, рыдания, мольбы об обезболивающем. Он до сих пор боится террористов — и просит придумать ему псевдоним. Назовем его Аднан Дели. Он был ранен в том же теракте, что и Салам. Но пережил эту трагедию иначе.

Аднан с самого детства стремился делать добро. В двенадцать лет помогал вдовам складывать из салфеток бумажные розы и продавать их. Он так умно толковал на уроках библейские тексты, что его взяла на заметку католическая церковь. Аднану нравилась математика, но он подумывал о том, чтобы посвятить свою жизнь служению богу. Атака террористов окончательно утвердила его в этом стремлении. Через террористов, считает он, ему снизошло божественное откровение: поступай в семинарию, это будет тебе во благо. Ты — иракец и христианин! Оставайся здесь, эта страна принадлежит и тебе!

Так Аднан сказал и своим близким, вернувшись из больницы, где еще оставалась его сестра — с пятисантиметровым гвоздем в голове.

И вот теперь Аднан, забравшись на крышу семинарии, вслушивается в тихие звуки родного города и смотрит, как друзья-семинаристы гоняют на пустыре мяч. Рядом свалены остовы обгоревших автобусов. Внутри — пятна крови, украшенная бантиком детская туфелька с изображением Микки-Мауса, изодранные в клочья книги… Но Аднан старается не смотреть на то, что вызывает у него болезненные воспоминания.

Его жизнь подчинена простому распорядку: по утрам — молебен, потом уроки в семинарии, прочные стены которой отгораживают от мирской смуты и суеты. Одинаковые кельи для всех: от семинаристов до архиепископа, печального толстяка с кустиками щетины в носу, который правит вечерней трапезой одним мановением указательного пальца, украшенного перстнем-печаткой. В библиотеке — десять томов Гегеля. У Аднана есть теперь любимый философ, Платон. По утрам он, натянув джинсы, идет в класс, садится на складной стул и вместе с шестью другими юношами, тоже одетыми в джинсы, записывает слова учителя. Мы из плоти. Мы из крови. Смерти не миновать. Но в смерти есть жизнь, ибо спасение…

Вдруг раздается взрыв. Сухой, жесткий, громкий. В памяти Аднана мгновенно всплывает прошлогодний взрыв, унесший жизни людей. Он мечется по крыше и вертит головой, пытаясь понять, что произошло. Но машины так и едут по улице, мужчины у ларька спокойно разгружают товар, а мальчишки лезут на дерево. Оказывается, это взорвалась какая-то подстанция из-за короткого замыкания. Футболисты продолжают гонять мяч, за чертой города кружат в небе черные птицы. Говорят, глядя на этих птиц, османские завоеватели и назвали город Каракош — «черная птица». Воины приняли их за стервятников, кружащих над трупом.

Мы едем по стране. По белесому небу словно разлито молоко, пустынные дороги под дождем... Петляем по длинным, тянущимся на сотни метров освещенным лабиринтам из бетонных блоков — наследие американской армии. Проезжаем мимо хижины с группкой солдат, через пару километров видим на обочине фургончик, перед которым расставлены стулья с кривыми ножками. На одном из них сидит старик в футболке. На груди у него висит автомат Калашникова.

За каждым блок-постом надеешься увидеть что-нибудь новое. А видишь одну безысходность. Салам курит и рассказывает анекдоты про курдов.
В дождь его солнечные очки выглядят совсем нелепо.

Если религии обладают памятью, то Ниневийская равнина не могла не впечататься в память христианства. Здесь, на севере Ирака, в евангельские времена по берегам Тигра селились предки нынешних граждан страны — ассирийцы, халдеи, арамейцы. Основанные ими христианские общины историки со временем причислят к самым ранним.

Археологи обнаружили здесь храмы, построенные в первом веке
н. э. Задолго до того как из пустыни сюда нагрянули воинственные арабы, окрестности Каракоша, как и весь Ближний Восток, были христианским культурным пространством. О неослабевающем влиянии предков можно судить по тому, что жители Каракоша настаивают на возвращении городу его исконного имени — Бахдида. А также по многообразию здешних верований. В Ираке действуют Халдейская, Армянская, Сирийская католическая и Сирийская православная церковь, Ассирийская церковь Востока и другие.

Из туманной дымки выступает поселок — два десятка одинаково безобразных кубов, брошенных на одинокий холм. Своими внешними стенами они образуют оборонительный круг наподобие средневекового укрепления из повозок. Миновав блок-пост, мы узнаем от обитателей этой странной деревни — крестьян, верующих в Христа, — что осели они тут совсем недавно. Земля принадлежит соседнему монастырю, а деньги на строительство домов им дали курды.

После падения режима Саддама Хусейна провинция Найнава оказалась зажатой между арабским Югом и курдской автономией на севере. За полчаса из Каракоша можно доехать до Мосула, где заправляют суннитские экстремисты, а за час — до Эрбиля, крупнейшего города Курдистана, переживающего сейчас настоящий бум. Провинцию Найнава хотели бы прибрать к рукам и Юг, и Север. Причем курды выступают в роли добрых покровителей религиозных и национальных меньшинств. Похоже, они с радостью создали бы еще с полдюжины таких христианских анклавов, как Каракош. Христиане, с благодарностью принимая помощь, все же чувствуют себя неуютно: ясно, что курды используют их в своей политической игре, чтобы разметить «границу» с арабским югом Ирака.

В Каракоше полно вооруженных людей: христианское ополчение, сотрудники службы безопасности курдов, иракская полиция, спецназ иракского МВД. Бывает, что в город вторгаются курдские боевики. Сохранится ли нынешний баланс сил? Никто не знает. Будущее иракских христиан — в тумане.

Исколесив почти весь северо-запад страны, в десять вечера возвращаемся в Каракош. Салам болтает без умолку, словно боясь остаться наедине со своими мыслями. Оказывается, он не имеет ни малейшего представления о дорогах в его родном краю. Заплутав в темноте, мы чуть было не оказались в пригороде Мосула. К счастью, нашелся солдат, показавший нам путь домой.

В Каракоше мы останавливаемся перед храмом Святого Иоанна. У входа во двор — домик, в котором несколько вооруженных мужчин греются у газовой печки. Один из них — отец Салама. Очки без оправы, длинное пальто, щеточка усов — он похож на робкого учителя. Но сегодня ночью ему предстоит простоять шесть часов в карауле, охраняя храм с автоматом в руках. Ночные бдения на посту приносят ему по 200 долларов в месяц. «Создав народное ополчение, мы отчасти решили проблему занятости», — сказал накануне отец Луи.

«Благослови вас бог, спокойной ночи, до скорого!» — прощается с нами отец Салама. Мы едем по ночному Каракошу. На ум приходят сравнения с европейским Средневековьем — окруженный иноверцами город-государство, который защищают ополченцы, направляемые духовенством. Салам выбрасывает мусор из окна машины. «Это же нехорошо», — осторожно говорим мы, и Салам срывается на крик: «Плевать я хотел на этот проклятый город! Здесь нет никаких правил! В Ираке вообще нет правил! А вы хотите запретить мне выбрасывать мусор на улицу? Я больше не хочу здесь жить! Что, неужели это так трудно понять?!»

Мы хотим послушать беженцев — и боимся. Салам, похоже, еще больше боится бередить чужие раны. Но утром он меняет гнев на милость: «О чем вы хотите услышать? О мужчинах, которых пытали? Об убитых детях? Об оторванных взрывами руках и ногах? Выбирайте — у нас есть все!» Салам показывает, как правильно щелкать языком — так здесь принято выражать сочувствие к чужим страданиям. Мы идем от дома к дому и задаем жителям один и тот же вопрос: «Как вам живется?»

За последние годы около тысячи иракских христиан стали жертвами ненависти. Родственники погибших бросали все, садились в машины или автобусы и мчались в Каракош.

Молоденькая студентка рассказывает, как у нее на глазах в Багдаде застрелили шестерых христиан. В другом доме говорят о том, как кому-то пришлось выкупать у убийц отрубленную голову брата. Мы встречаемся с женщиной, у которой было трое сыновей. Первый погиб в одной из войн, развязанных Саддамом Хусейном. Второго убили средь бела дня в Мосуле — прямо в аптеке, где он работал. Третий сын трудится там же, в Мосуле, и по утрам он едет на работу, прячась в санитарной машине.

Как мало в этих людях ненависти и жажды мщения! Как они умеют отличать добропорядочных мусульман от фанатиков, пришедших в их города, чтобы искоренить христианскую веру! Хотя трудно понять, где заканчивается фанатичный исламизм и начинается обыкновенная преступность. Многих христиан из зажиточных семей похищают просто ради выкупа — родственники относительно состоятельны. И у них нет средств на кровную месть, в отличие от больших мусульманских кланов.

А потом мы заходим к Лилиане Янан Садид — и словно оказываемся на полюсе холода. Лилиана плачет. Ей 25 лет, и всю оставшуюся жизнь она будет носить черное — одеяние вдов. Лилиана преподает в школе, каждый день она проводит по четыре урока, но и от этого не легче. Когда-то она была энергичной учительницей, а теперь редко выходит из дома. Образумься, твердят Лилиане соседи, жизнь продолжается. Жители Каракоша считают ее погибшего мужа Радифа мучеником, пожертвовавшим собой ради спасения Салама, Аднана и других студентов.

Но Лилиана все время плачет. Она переехала сюда из Мосула вместе с родителями. Ей казалось, что жизнь наконец налаживается: устроилась в школу, а однажды на улице поймала на себе взгляд взволнованного молодого человека. Это был Радиф. Он тоже бежал в Каракош из Мосула. Денег на учебу в университете у Радифа не было, но он был хорошим автомехаником и вскоре открыл собственную придорожную мастерскую на шоссе, ведущем
в Мосул.

Свадьба, беременность, надежды… Лилиана плачет на диване. В комнате холодно, от ее рыданий появляются клубы пара. Рядом примостилась ее мать. Она тоже в трауре: вскоре после гибели Радифа умер и ее муж, отец Лилианы. По столику, который стоит возле дивана, ползает маленькая проказница Рафиф — дочка Лилианы. На ней нарядная курточка с завязками, девочка пытается запихнуть в рот детскую книжку. На обложке надпись на английском: «Моя маленькая книжка о боге».

Они живут в лагере беженцев на окраине города, рядом с кладбищем. В жаркие дни ветерок доносит с кладбища тяжелый запах тлена. Лилиана хочет бежать из Ирака. Еще вчера она разговаривала с соседями, а сегодня их и след простыл — они уехали.

Тот, кто хочет эмигрировать легально, должен сначала зарегистрироваться в Турции у представителя Верховного комиссара ООН по делам беженцев, а потом пару лет ждать решения. Запинаясь от волнения, Лилиана умоляет нас помочь ей перебраться в Европу. Но как?

2 мая 2010 года террористы атакуют самое ценное, что есть в Каракоше — молодежь. В то утро Салам устал: по просьбе друга форматировал жесткий диск его компьютера. Салам надевает кожаную куртку и примерно в семь утра идет к церкви Аль-Тахира. Там уже стоят 18 автобусов, которые повезут студентов из Каракоша в Мосульский университет. Саламу достается стоячее место в автобусе, который поедет пятым в колонне.

Он не догадывается, что этот майский день превратит его в циника. Аднан Дели, который сидит в последнем ряду автобуса номер четыре, тоже не подозревает, что он обойдет других семинаристов на пути к сану священника.

Колонну из автобусов, в которых едут 1200 христианских студентов, сопровождает иракский армейский эскорт на американских внедорожниках. Автобусы выезжают на шоссе, ведущее в Мосул, едут мимо торговых рядов, свалок и мастерских. В одной из них Радиф ковыряется в моторе грузовика. В двадцать минут восьмого он звонит Лилиане и желает ей успешно провести первый весенний экзамен. Автобусы приближаются к мастерской Радифа. Салам дремлет, Аднан штудирует учебник математики, лежащий у него на коленях.

Колонна замедляет ход перед блок-постом. Первый автобус минует его, за ним проезжает второй, третий… Четвертый, в котором сидит Аднан, взлетает на воздух. Аднан разбивает лицо о спинку впереди стоящего кресла. Радиф выскакивает из мастерской и мчится к дороге, чтобы предупредить водителей других автобусов. Приятель пытается удержать его, но тщетно. Радиф бежит мимо автобуса, в котором едет Салам. Его, Аднана и мужа Лилианы отделяют друг от друга лишь несколько метров.

Еще одна бомба была заложена в машину, припаркованную у обочины. Как вспоминает Салам, его шокировала тишина, наступившая после второго взрыва. В тот момент Радиф был всего в двух шагах от того автомобиля. Салама окутывает мрак. В его автобусе работал кондиционер, все окна были закрыты, и ударная волна превратила их в тысячи стеклянных пуль. Салам чувствует, как по его щекам сползает что-то клейкое. Он думает, что это вытекают его глаза.

Салам лежит рядом с креслом водителя, которого выбросило в окно. По его спине идут люди, пытающиеся выбраться из автобуса. Он молится: «Боже, только не лишай меня
зрения!»

Салама, Аднана и еще 186 раненых спешно отправляют в Каракош. Отец Луи мчится в крохотную больницу, где среди стонущих от боли людей безмолвно лежит укрытый шерстяным одеялом Радиф. В его груди зияет дыра величиной с яблоко. Паника накрывает город. В дверь к беременной Лилиане звонит священник.

Жители деревни, которая находится в полукилометре от теракта, утверждают, что незадолго до этого видели на небесах Деву Марию, которая вознесла к себе всех студентов и перенесла в безопасное место. Молва гласит, что только один человек упал с неба. И что он был похож на Радифа.

В детстве, рассказывает Салам, он любил летом спать на крыше родительского дома. Смотреть на звезды, пока не накатит дрема. И иногда, засыпая, он словно поднимался к звездам, парил в вышине, летел сквозь время и пространство, не думая ни о чем. Он просто был в пути. «Этот сон до сих пор мой самый любимый», — признается Салам.

Воскресное утро. После ночной грозы небо сверкает в ярких лучах солнца. Прихожане спешат в храмы — молебны в Каракоше начинаются в семь утра. Аднан рассказывает притихшим слушателям — их несколько сотен — Христову притчу о талантах. Сколь бы скромными ни были ваши способности, нужно обязательно находить им применение, говорит он. Над алтарем висят портреты убитых священников. На заднем ряду сидит Лилиана с малышкой Рафиф. Богослужения проходят на старосирийском (арамейском) языке. Это язык Иисуса.

В утренние часы свершают и обряд крещения. Господи, пусть глаза этого ребенка глядят на мир, не встречая греха.

Вечером Салам отправляется вместе с родителями в Мар-Матти — монастырь в горах к северу от Мосула. Здесь в 1985 году родители молили бога подарить им, наконец, сына. Здесь же они его потом крестили. Сейчас они молятся в сумраке часовни о том, чтобы у Салама сохранилось зрение, чтобы он нашел красивую невесту — здесь, в Ираке. Чтобы родились внуки и расцветали, как цветы. После молитвы они устраивают пикник на соседней лужайке. Едят жареную курицу и смеются, греясь под лучами вечернего солнца. А потом кто-то звонит Саламу на мобильный телефон.

Это его друг из Каракоша, он тоже был ранен взрывом той бомбы. У него отличные новости: есть работа! Салама приглашают в нефтяную компанию «Норт Ойл» — в филиал в Найнаве. На должность переводчика. Обещают хорошо платить. Уже завтра Салам должен явиться с документами в штаб-квартиру компании в Мосуле. Он не побоится ехать туда по дороге, на обочине которой прогремел взрыв. У него все будет хорошо.

Салам закуривает и смотрит на мать. В ее глазах светится счастье. А может, у ее сына все-таки есть будущее — здесь, в Ираке?

 

08.04.2013
Связанные по тегам статьи: