Новости партнеров


GEO приглашает

Бесплатный проезд на городском транспорте и скидки на посещение городских достопримечательностей —  карта Jerusalem City Pass сэкономит вам время и деньги


GEO рекомендует

Бренд Röndell дополнил ассортимент посуды из нержавеющей стали эргономичным набором  Savvy - RDS-940


Новости партнеров

Сказка о потерянном времени

текст: Михаэль Обер

Свою главную драгоценность вождь Пупуне носит на шейном шнурке – круглый каменный диск с расположенными по кругу семью отверствиями. Он снимает диск, вынимает палочку из одного отверствия и вставляет в другое, повторяя при этом: «Таим, таим, таим…» Так на местном пиджине – наречии, возникшем на основе английского, – называется время.

Вождь сидит у своей крытой соломой хижины, на окраине города Горока, где-то среди горных хребтов в центральной части Папуа – Новой Гвинеи. Этот каменный диск достался ему от миссионера, когда он был еще совсем маленьким мальчиком, в те времена, когда у дней недели еще не было названий.

Всю свою жизнь, изо дня в день, каждое утро Пупуне переставляет палочку из одной дырочки в другую. Когда она замыкает круг, оказавшись в верхнем отверстии, значит, настало воскресенье. То есть седьмой день недели, когда не надо работать и надо идти в церковь.

Неожиданно старик умолкает. Он закрывает глаза,  задумывается и тихо произносит: «Пока к нам не пришло время, дни были длиннее. Нам на все хватало времени».

Время. Что оно вообще значит? Ни с того ни с сего папуасам стало недостаточно просто определять время суток по расположению солнца на небе. В страну вдруг пришли «часы», «минуты», «секунды», их принесли с собой трое золотоискателей из Австралии в 1932 году. Джим Тэйлор и браться Мик и Дэнни Лихи отправились с побережья Папуа – Новой Гвинеи в глубь острова, в этот один из последних малоизученных уголков Земли. В те годы горы считались необитаемыми. Однако вместо золота австралийцы обнаружили людей, живущих в полной изоляции от внешнего мира – в труднодоступных долинах, у подножий гор-четырехтысячников, заросших непроходимыми лесами. Орудия папуасов были сделаны из кости, дерева и камня, они еще не изобрели колесо. Они жили так, как 7000 лет назад жили европейцы.

 

«КОГДА МЫ ВПЕРВЫЕ увидели белых людей, мы в панике разбежались», – вспоминает Пупуне. Он не знает, когда у него день рождения. Пупуне и его соплеменники приняли чужаков не за людей вовсе, а за духов умерших предков. Они тайком подсмотрели, как белые справляли нужду в кустах. Затем, приглядевшись к экскрементам, поняли: «У них хоть и кожа другого цвета, но какашки пахнут, как наши».

Прошло три поколения. 16-летний внук вождя в интернет-кафе на соседней улице скачивает мелодии для мобильного телефона. На нем футболка группы «Металлика», после школы он хочет поступить в университет и полететь в космос.

За несколько десятков лет народы Папуа – Новой Гвинеи перепрыгнули через тысячелетия. Теперь на их земле международные корпорации добывают золото и медь, нефть и газ, вырубают леса, выращивают кофе и какао.

При этом три четверти местных жителей этого островного государства, расположенного севернее Австралии, живут натуральным хозяйством. А поскольку они расселены в изолированных друг от друга долинах, затерянных между горных хребтов, в их сообществе выработалось невероятное многоязычие – свыше 800 языков. Это почти одна восьмая часть всех языков мира. С чужаками они объясняются на английском, имеющем статус государственного, или на местном пиджине.

Чуть ли не в каждой долине – своя культура, имеющая мало общего с культурой соседей. Чтобы увидеть все это многообразие во всей его красе, нет места лучше, чем фестиваль в провинции Горока. На центральной площади одноименного города собираются делегации более ста племен. Лица участников раскрашены в желтый или красный цвета, у некоторых они черные, как сажа. На голове – перья райских птиц,  листья растений или шапки из меха кускуса – сумчатого животного с  хватательным хвостом и двумя пальцами на каждой лапе; на теле – украшения из раковин размером с тарелку и клыков кабанов.

РАЗДАЕТСЯ БАРАБАННЫЙ БОЙ. Люди начинают петь и плясать так, что земля сотрясается под ногами. Одни воины маршируют строем, потрясают топорами и издают устращающие свистящие вопли. Другие, сплошь покрытые пеплом, дудят в тыквенные рожки, пронзительно смеются, обнажая в улыбке зубы, покрасневшие от бетелевого сока. Они будут танцевать часами: чтобы доказать друг другу свое превосходство, чтобы помириться и чтобы в конце концов получить приз от жюри. Сумма приза для всех одинаковая – во избежание беспорядков.

Впервые этот фестиваль прошел в 1956 году по инициативе австралийских властей. «Смотр строя и песни» должен был устранить племенные неурядицы. С тех пор праздник превратился в культурный форум племенных народов, в средство сохранения традиций.

Но у большинства жителей Папуа –Новой Гвинеи нет денег на входной билет. Они толпятся за забором, как гости из будущего – в джинсах вместо травяных юбок, c солнечным очками на лбу вместо боевой раскраски. У входа на фестиваль переминается с ноги на ногу полуголый старик. На нем приталенный пиджак в полоску и ниже пояса – ничего, если не считать кожаного ремешка, которым он привязал свой пенис к животу. Похоже, он никак не может решиться – идти ему на фестиваль или нет. Как будто внутри него борются два мира – прошлое и будущее.

 

ЧТОБЫ ОКУНУТЬСЯ В ПРОШЛОЕ, надо отправиться на Сепик, большую реку на северо-западе страны. Дорог туда нет, нужно лететь на самолете. Под крыльями турбовинтового «Фоккера» проплывает высокогорье: круглые остроконечные хижины, крутые склоны с полями, засаженными бататом; из дымки выглядывают силуэты кенгуровых деревьев.

Темнеет. Вскоре видны лишь резкие очертания гор. Под вечерним солнцем прорисовывается лабиринт из глубоко запавших линий долин, очерченных непроницаемыми тенями. Затем горы резко разглаживаются, переходя в равнинную низменность. Как светящаяся змейка извивается Сепик среди лесных массивов. Мы приземляемся в Амбунти, ухоженной деревушке в верховьях реки, и устраиваемся на ночлег.

На следующий день в пять утра мы отправляемся в путь на каноэ из выдолбленного дерева. На носу восседает Филипп Лаклом. Молча он освещает фонариком путь – луч скользит по поверхности реки, поверх неспешных темных струй воды и плавучих островов, сквозь облака тумана. Летучие мыши проносятся рядом с нами, рассекая тишину ночи своими тонкими крыльями.

Поднимается солнце. Рассвет наступает, как это обычно бывает в тропиках, по команде: как будто кто-то нажал выключатель и река полыхнула красным.

Серебристые рыбины выпрыгивают из воды, зависают на несколько мгновений в воздухе и с громким плеском плюхаются обратно. В прибрежном лесу кричат райские птицы. Филипп произносит: «Река – это наш сад и наш луг». Он родился в верховьях Сепика, промышлял когда-то охотой на кабанов, а потом занялся перевозкой туристов по Сепику. «Река – это наш родник, наш холодильник, наша ванная. Это наша улица, наш рынок, наша игровая площадка, наша школа. И наши часы».

Часы?

Филипп объясняет: до восьми утра вода еще достаточно темная для ловли любой рыбы. Макао, деликатесный сорт, ловится на один-два часа дольше. Днем Сепик светлеет и никакая рыба в сеть не идет. А после шести вечера приходит черед «Руббер моут», изысканного, но очень костлявого сорта. «В общем, если хочешь узнать время, спроси реку», – говорит Филипп. Теплый порыв ветра словно подхватывает его слова и растворяет в воздухе, тяжелом от запаха перезрелых плодов.

За извилиной реки идет борьба не на жизнь, а на смерть. Двое мужчин схватились с крокодилом. К моменту, когда мы причаливаем, победители определились. Один из охотников сжимает челюсти рептилии, другой втыкает копье ей в затылок. Животное вздрагивает – и испускает дух. Вся сцена кажется разыгранной нарочно, словно в доказательство того, что здесь, на реке, время определяет прошлое.

Охотников, отца и сына, зовут Августин и Юджин. Они поднимают мертвого крокодила – три с половиной метра в длину, как раз поместится в каноэ. Они бились с ним несколько часов. В результате прокушены два весла, сломаны несколько гарпунных наконечников, их лодка чуть не перевернулась.

Зато теперь Августин светится от счастья. «Одну только кожу можно продать за пятьсот кина», – говорит он в изнеможении. Это примерно сто тридцать евро. Чтобы заработать такие деньги, простой рыбак должен два месяца ловить цветных окуней на Сепике.

В ПРОСТЕНЬКОМ ЛОДЖЕ у реки на ужин подают мясо крокодила на банановых листьях, тушенное в кокосовом молоке, и лимонный сок. Жесткое и волокнистое мясо по вкусу напоминает курицу. «Крокодил дарит нам свою силу», – говорит Филипп и глотает, почти не жуя.

Наутро мы едем в деревню Корого. Главное здание в общине – Дом предков, постройка из деревянных столбов. Здесь, под отвесной травяной крышей, среди традиционных масок племени и тотемов, собрались мужчины, чтобы поприветствовать гостей. Один из них, гигант с темными глазами и громовым басом, снимает рубашку. Его мускулистую спину украшают сотни одинаковых шрамов. «Знак крокодила», – торжественно объявляет Филипп. Мужчины утвердительно кивают.

Надрезы на спине – это следы начала обряда инициации, который проходят все мальчики в деревне. Тем самым они словно заново проживают первородный миф своего племени. Раньше эти надрезы делали бамбуковым ножом, теперь – лезвием для бритья. Жители Корого считают себя потомками канда – праматери-крокодилицы. Ее фигура c расставленными лапами, искусно вырезанная из дерева,  восседает под крышей дома предков. В нем она из года в год и «откладывает» свои «яйца» – их символизируют деревенские мальчики, которых для этого обмазывают белой грязью.

«Яйца»-мальчики переживают символическую «кладку» и вылупляются на свет, то есть проходят посвящение в тайны племени под руководством старейшин. Посвящение заканчивается тем, что мальчики выползают из Дома предков, скатываются в реку и смывают с себя белую грязь. Зажившие шрамы остаются у них на спине как символ чешуйчатого крокодильего панциря. В новую жизнь они выплывают взрослыми мужчинами.

Филипп благодарит местных жителей за теплый прием, но вдруг ход времени, диктуемый древностью, начинает буксовать. Из соседней хижины раздается «Шери-шери леди» в исполнении «Модерн Токинг». Между столбов-тотемов и гарпунов пристроилась жестяная табличка с рекламой мороженого. На соседней пальме висит кусок картона: неровный почерк гласит о том, что сельский видеосалон приглашает на вечерний сеанс. Сегодня в программе – фильм «Свадьба лучшего друга» с Джулией Робертс. Рядом снуют куры и свиньи.

Только сейчас мне бросается в глаза, до какой степени обветшал Дом предков – плетеные стены обтрепались, сквозь травяную кровлю пробивается свет. Денег на ремонт не хватает, жалуются мужчины. А в других деревнях Домов предков и вообще не осталось. «Их жители утратили силу крокодила», – говорит Филипп, пока мужчины молча глядят в сторону реки. «Наши дети должны во что бы то ни стало сохранить наследие предков», – продолжает он.

Но у детей совсем другие планы. Под плакатом «Банка федерального развития» на земле сидит девочка. Ее зовут Эвелин, ей 14 лет. Она продает бетелевые орехи, известные тем, что вызывают легкий наркотический эффект. Цена – полкина за штуку (примерно 13 евроцентов). Чего она хочет от жизни? «Мужа хорошего! – отвечает девочка, улыбаясь, – чтобы у него была машина и свой бизнес, чтобы мог заплатить за меня хороший выкуп. И чтобы у нас дома все было, как у вас, белых. Телевизор, холодильник, видеомагнитофон, интернет». А как же традиции? «Да от них никакого толку!» – отмахивается девочка.

Филипп отталкивает каноэ от берега, течение увлекает за собой деревянное cудно. Потомки крокодилицы, стоя рядком на берегу, машут нам вслед на прощание и, постепенно уменьшаясь, пропадают вдали.

04.05.2011