Новости партнеров


GEO приглашает

Бесплатный проезд на городском транспорте и скидки на посещение городских достопримечательностей —  карта Jerusalem City Pass сэкономит вам время и деньги


GEO рекомендует

Бренд Röndell дополнил ассортимент посуды из нержавеющей стали эргономичным набором  Savvy - RDS-940


Новости партнеров

Северное слияние

На севере Норвегии, где олени, росомахи и арктическая ночь, терять себя приятно — взамен получаешь очень многое и сразу
текст: Ксения Голованова
Vadim Petrakov Shutterstock

Самый удачный способ передвижения по норвежскому северу — крохотный самолетик вроде «сессны». Он дает отличную возможность вознестись над собственным эго и почувствовать себя, как завещал классик, простой каемкой на земной посудине. Таково свойство местных пейзажей — древних, благородных, эпических. Впрочем, когда идешь на пароме через залив, все равно робеешь от своего мучительного несоответствия ландшафту. По обе стороны — горы, зелень которых удвоена такого же цвета водой. Древний ледник вылизал в камне фьорд; он по-драконьи долго разворачивает свои серые кольца перед глазами, обнаруживая в одном из них одинокую деревеньку­ — несколько бревенчатых домов на песчаном пляже. Горы, сползающие в ледяную зелень, сменяются с частотой, уютной для глаз. В четвертом веке до нашей эры греческий купец Пифей из Массалии написал, что к здешним землям неприменимы законы природы — упомянутые земли вместе с водами парят в воздухе. Это похоже на правду. На севере Норвегии много того, чего нет в городах: воздуха и времени. От первого у всех румянец и аппетит, от второго — ручной вязки шарфы и самое большое в мире поголовье писателей.

Еще пятьдесят лет назад страна существовала на правах медвежьего угла Европы, а эмиграция (особенно в США, где теперь больше американцев норвежского происхождения, чем норвежцев в Норвегии) была лучшей картой в тощей колоде, промасленной рыбьим жиром. Даже во времена культурного возрождения, забрезжившего на рубеже веков именами Мунка, Грига и Гамсуна, Норвегию ежегодно покидали двадцать тысяч человек — больший отток наблюдала разве что Ирландия.

В 1893-м художник Эдвард Мунк вышел на закате прогуляться вдоль Осло-фьорда, что-то увидел и по возвращении домой выдал историческое изображение не то тревоги, не то ужаса, довольно точно передавшее общий настрой страны. Пока писал «Крик», ужинал через день, а вскоре переехал в Париж в надежде на человеческую жизнь. Роман Кнута Гамсуна «Голод» о нищем писателе, который едва сводит концы с концами, примерно про то же, только в буквах.

Зато в 1960-х Норвегия прозевала сексуальную революцию — привалило дел. Северное море разлилось неф­тью, затопив страну невообразимыми щедротами. Норвежская нефтяная экономика произвела на свет поколение богачей, не до конца понимающих, как совместить новый банковский счет и старые схемы в голове, прежде занятой вопросами выживания. В свежих коттеджах, начиненных оптоволокном и плоскими экранами, отлично себя чувствуют холодильники с годовым запасом долгоиграющей еды — на случай снеговых заносов и маловероятного безрыбья.

Качество жизни подпрыгнуло так, что не все освоились. Большая часть нефтяных денег — около 350 миллиардов долларов — перекочевала в правительственный пенсионный фонд, то есть стране не страшен ни один финансовый кризис. При желании любой может здесь затеять собственное дело, не влезая в долги.    

Деревянный отель в еловых лесах за полярным кругом, где мы проводим ночь, как раз такой — маленький частный бизнес. В холле трещит камин: лопаются капли еловой смолы. На стойке регистрации скалится чучело росомахи, главного чудища в норвежском бестиарии. Мимо пробегает владелица отеля, ловко балансируя подносом, уставленным стопками золотого аквавита, — в соседнем зале съезд стоматологов. «Муж подстрелил недалеко отсюда», — кивает она в сторону зверя. 

Эта росомаха долго терроризировала местных саамских оленеводов и завалила с десяток оленей, так что герр Хьеллестад, как истинный норвежец, пришел на помощь. Вообще-то он не кровожадный и, более того, тонкий человек, художник: первый этаж гостиницы увешан его акварелями. На них — местные пейзажи, оленьи стада, саамские девушки с яркими лентами в волосах. Самая брутальная картина аккуратно прикрыта вешалкой: маленькая, но убийственная росомаха впивается в загривок белого оленя. На заднем плане — бесконечные еловые леса, подсвеченные вечерним солнцем.

Где-то в этих лесах спрятан Будё, симпатичный университетский городок к северу от полярного круга, последняя железнодорожная станция местной линии Нурланн. Дальше на север — только изрезанный берег и покрытые зеленым каракулем горы с базами НАТО. Будё очень красив. Возможно, это самый элегантный город Северной Норвегии, но у него есть опасный конкурент Тромсё, которому очень повезло с маркетингом. Кто-то в XIX веке назвал Тромсё «северным Парижем». Большинство туристов едет туда, чтобы посмотреть на самый северный в мире университет и выпить самого северного пива.

Север — местный бренд, а северное сияние — его самый модный продукт. В Будё тоже бывает сияние, но зимой здесь почти нет снега: ветер такой сильный, что весь его сдувает. А что не сделал ветер, доделывает искусственное тепло — прямо под окнами моего номера строительная бригада укладывает тротуар с подогревом.

Подхожу к рабочему в ладном комбинезоне. «Простите, этот переулок — он весь подогревается?» «Ну да,
а как иначе», — прозаично отвечает он на чистом
и прохладном, как сухой лед, английском.

Чего и следовало ожидать. Норвегия могла бы по примеру других развеять деньги по ветру, и они осели бы стоэтажным отелем в складке фьорда или кучкой искусственных островов в Баренцевом море. Она могла бы выписать легион наемных рабочих из Вьетнама и положить им зарплату в десять консервных банок. Но все это не по-норвежски. Все это не имеет никакого отношения к настоящему качеству жизни, а норвежцы одержимы всем настоящим.

Недавно здесь потратили 180 миллионов долларов на рытье самого длинного тоннеля в мире, чтобы соединить городок в 1800 жителей с другим, побольше — там их уже 2300. Вот-вот пустят 300 миллионов на один из внушительнейших подвесных мостов планеты — между 70 старожилами одной деревушки и 110 другой, с противоположной стороны фьорда. Страна вложила 680 миллионов в новое здание оперы в Осло — расточительство даже по меркам скандинавских соседей.

Цифры такие, что вся Норвегия должна, вероятно, есть на обед одну только черную икру. На деле — ничего подобного. Норвежцы с их вездесущими технологиями подогрева могли бы круглый год выращивать за полярным кругом голубые артишоки, но волна сложных соусов, захлестнувших лучшие европейские столики, на подходе к северу растеряла все свои ватты. Норвежцы едят просто, но в основе простоты их кухни лежит та же кристально чистая идея, что из года в год подпитывает скандинавский дизайн: не нужно совершенствовать природу. Потому что нет ничего красивее соснового бруса — и ничего вкуснее свежей трески в корке морской соли.

А все остальное от лукавого.

Чтобы попробовать лучшую в мире треску, мы летим на Лофотены — древние скалистые острова у северо-западного побережья Норвегии, огибаемые Гольфстримом, а вместе с ним и бесчисленными рыбными косяками. Здесь мы узнаем, что у трески есть проблема, которая, как и большинство норвежских проблем, связана с... нелегальной миграцией.

В 1970-х советские ученые пытались разводить камчатского краба у побережья Мурманска, но краб в надежде на лучшую долю двинул на запад, в сторону Норвегии, и там в итоге осел. И теперь поедает тресковую молодь и возглавляет здешнюю пищевую цепь: когда ты размером в полтора метра, а каждый сантиметр покрыт шипованным панцирем, у тебя нет природных врагов — кроме норвежцев, озабоченных вопросами биологического равновесия.

В Норвегии очень пекутся о том, чтобы зеленая подкладка нефтяного капитала не выцветала: инвестируют в биодинамические практики земледелия, интересуются ветряками, не держат личных самолетов. И крабов отлавливают в первую очередь с целью контроля популяции, а уже потом — чтобы отправлять огромными коробками в Китай, где их дарят на праздники солидным господам.

Несколько извлеченных рыбаками из ледяной тьмы зверюг по китайским меркам не подарочные, но по европейским — четыре нуля, если в устричных цифрах. Рыбаки быстро варят крабов в котелке с морской водой и подают на закате с чашкой топленого масла и ломтем хлеба, который пекут где-то неподалеку. И все, никаких соусов. 

Вкус — чистейший дистиллят норвежского севера, равно как и вид: горы кряжисты, пляж щетинится панцирями ископаемых морских чуд, небо стремительно темнеет.

Но даже про краба на тарелке легко забыть, когда у тебя над головой настаивается странное зелье — северное сияние. Я вижу его впервые в жизни и понимаю, почему в древности викинги валились навзничь и рыдали как дети, когда в небе бушевал зеленый огонь: он очень красивый, но и очень страшный. Страшно еще и то, что здесь, вдали от городских шумов, у северного сияния есть звук — легкое потрескивание, как будто кто-то огромный ступает по небесному насту.

«Это самое удивительное из всего, что я видела. И слышала», — говорю рыбаку, который сидит рядом, не меньше моего завороженный зрелищем.

«Ну что вы, — тут же смущается он, — наверняка в мире полно куда более красивых вещей».

Его слова — закон Янте в действии. Не все о нем знают: скандинавы не то чтобы охотно делятся с внешним миром своими канонами морали, думая о них как о товаре для внутреннего потребления. Само понятие было сформулировано датским, точнее датско-норвежским писателем Акселем Сандемусе в книге «Беглец пересекает свой след».

Роман этот автобиографический: прототипом провинциального городка Янте стал датский город Нюкёбинг, в котором родился и вырос сам писатель. Янте живет в соответствии с десятью заповедями, главная из них звучит так: «Не думай, что ты особенный!»

Все остальные в том же духе: «не думай, что ты умнее нас», «не хвались тем, что лучше нас», «не думай, что ты можешь чему-либо нас научить». В каком-то смысле закон Янте работает: летние деревянные дома на лофотенском побережье похожи, как сардинки одной стаи, а по улицам ходят люди в одинаковых пуховиках. Каждый встречный в Норвегии — несмотря на нефтяное благополучие, сумасшедшие природные красоты и врожденную стать — скромничает, словно ребенок, раньше всех решивший контрольные задачки, но стесняющийся первым сдавать учительнице тетрадку. Никто, словом, не выставляется. Но если иметь в виду общий план, Норвегии не удалось остаться на нем незамеченной.

И чем больше я думаю о норвежцах, их фьордах, ост­ровах, морях, фонтанирующих омегой-3, северном сиянии, тем острее завидую каждому из них.

26.11.2015