Самый удачный способ передвижения по норвежскому северу — крохотный самолетик вроде «сессны». Он дает отличную возможность вознестись над собственным эго и почувствовать себя, как завещал классик, простой каемкой на земной посудине. Таково свойство местных пейзажей — древних, благородных, эпических. Впрочем, когда идешь на пароме через залив, все равно робеешь от своего мучительного несоответствия ландшафту. По обе стороны — горы, зелень которых удвоена такого же цвета водой. Древний ледник вылизал в камне фьорд; он по-драконьи долго разворачивает свои серые кольца перед глазами, обнаруживая в одном из них одинокую деревеньку­ — несколько бревенчатых домов на песчаном пляже. Горы, сползающие в ледяную зелень, сменяются с частотой, уютной для глаз. В четвертом веке до нашей эры греческий купец Пифей из Массалии написал, что к здешним землям неприменимы законы природы — упомянутые земли вместе с водами парят в воздухе. Это похоже на правду. На севере Норвегии много того, чего нет в городах: воздуха и времени. От первого у всех румянец и аппетит, от второго — ручной вязки шарфы и самое большое в мире поголовье писателей.

Еще пятьдесят лет назад страна существовала на правах медвежьего угла Европы, а эмиграция (особенно в США, где теперь больше американцев норвежского происхождения, чем норвежцев в Норвегии) была лучшей картой в тощей колоде, промасленной рыбьим жиром. Даже во времена культурного возрождения, забрезжившего на рубеже веков именами Мунка, Грига и Гамсуна, Норвегию ежегодно покидали двадцать тысяч человек — больший отток наблюдала разве что Ирландия.

В 1893-м художник Эдвард Мунк вышел на закате прогуляться вдоль Осло-фьорда, что-то увидел и по возвращении домой выдал историческое изображение не то тревоги, не то ужаса, довольно точно передавшее общий настрой страны. Пока писал «Крик», ужинал через день, а вскоре переехал в Париж в надежде на человеческую жизнь. Роман Кнута Гамсуна «Голод» о нищем писателе, который едва сводит концы с концами, примерно про то же, только в буквах.

Зато в 1960-х Норвегия прозевала сексуальную революцию — привалило дел. Северное море разлилось неф­тью, затопив страну невообразимыми щедротами. Норвежская нефтяная экономика произвела на свет поколение богачей, не до конца понимающих, как совместить новый банковский счет и старые схемы в голове, прежде занятой вопросами выживания. В свежих коттеджах, начиненных оптоволокном и плоскими экранами, отлично себя чувствуют холодильники с годовым запасом долгоиграющей еды — на случай снеговых заносов и маловероятного безрыбья.

Качество жизни подпрыгнуло так, что не все освоились. Большая часть нефтяных денег — около 350 миллиардов долларов — перекочевала в правительственный пенсионный фонд, то есть стране не страшен ни один финансовый кризис. При желании любой может здесь затеять собственное дело, не влезая в долги.    

Деревянный отель в еловых лесах за полярным кругом, где мы проводим ночь, как раз такой — маленький частный бизнес. В холле трещит камин: лопаются капли еловой смолы. На стойке регистрации скалится чучело росомахи, главного чудища в норвежском бестиарии. Мимо пробегает владелица отеля, ловко балансируя подносом, уставленным стопками золотого аквавита, — в соседнем зале съезд стоматологов. «Муж подстрелил недалеко отсюда», — кивает она в сторону зверя. 

Эта росомаха долго терроризировала местных саамских оленеводов и завалила с десяток оленей, так что герр Хьеллестад, как истинный норвежец, пришел на помощь. Вообще-то он не кровожадный и, более того, тонкий человек, художник: первый этаж гостиницы увешан его акварелями. На них — местные пейзажи, оленьи стада, саамские девушки с яркими лентами в волосах. Самая брутальная картина аккуратно прикрыта вешалкой: маленькая, но убийственная росомаха впивается в загривок белого оленя. На заднем плане — бесконечные еловые леса, подсвеченные вечерним солнцем.Читать дальше >>>