В Хорватии я был лишь однажды — в Дубровнике. На дворе стоял 1984 год, и я нервно озирался на пограничников с чересчур знакомыми красными звездами. Социализм еще продолжался, в магазинах продавали немытую картош­ку. Город, однако, был очарователен и жене понравился. «Красивее, — задумчиво сказала она, — я мужчин в жизни не видала».

Понятно, почему в следующий раз я оказался здесь тридцать лет спустя и один. Истрия, впрочем, не совсем Хорватия. Этот спрятавшийся под мышкой Италии полуостров принадлежит не столько политической географии, сколько античной истории. Когда-то здесь жили загадочные, как этруски, иллирийцы, не оставившие о себе ни одного слова, кроме названий.

Потом — и долго — римляне. Восхищенные этой дивной частью Адриатики, они держали в Пуле флот — и пенсионеров. Ветеранам-легионерам раздали землю на холмах, спускающихся к морю. Неспешная жизнь, неширокие улицы, карманный форум, умеренная арка, короткий портик, скромный храм, нежаркое солн­це — особенно в мой любимый мертвый сезон, который, хочется верить, тут никогда не кончается.

Но это не так, потому что каждую осень в Римской империи наступали праздники, и тогда пустующую в остальное время арену заполняли 25 тысяч зрителей — весь город с рабами и окрестностями. Третий по сохранности (после римского Колизея и веронского) амфитеатр добрался до наших дней в таком безуп­речном состоянии, что гладиаторов можно выпускать хоть сегодня.

«Мы так и делаем, — похвастался экскурсовод. — Заливаем арену льдом и зовем хоккеистов. Играет австро-венгерская лига».

Привыкнув к причудам балканской геополитики, я не стал переспрашивать. Можно представить себе, как поразило бы это чудо римлян.

— Самой дорогой частью их застолья, — поделился я ненужными знаниями, — были не откормленные рабами мурены, не таинственный соус гарум, не персики персов и страусы нубийцев, а Aqua Neronis: вода со льдом, который на лошадях доставляли с гор в ящиках-термосах, обитых верблюжьей шерстью.

— Да, ему бы понравилось, — согласился гид.

— Кому?

— Нерону. Он здесь бывал, да и другие императоры любили навещать наши края.

— Их можно понять, — согласился я и вышел на середину арены, присыпанной песком, чтобы кровь легче было убирать. Снизу занимавший полнеба амфитеатр казался непомерно огромным. Особенно по сравнению с той мелкой фигуркой, которой предстояло погибнуть на забаву собравшимся. Отсюда парадная смерть не представлялась нарядной.

Венецианцам эта арена тоже нравилась, и они хотели ее разобрать и перевезти на Лидо, но горожане не дали, решив, что им нужнее. То, что Венеция не взяла силой, она наверстала любовью. В Истрии вас повсюду встречают каменные львы, как на Сан-Марко, и каждый держит в лапах открытую книгу. Это значит, что город сдался на почетных условиях и пользовался привилегиями союзников, которых не слишком донимали венецианские купцы-оккупанты.

С тех пор так и повелось. Запутавшись в эпохах и народах, Истрия была тайной любовью всех, кто ею владел или пользовался. Кроме писателя Джейм­са Джойса, который зимой 1904/05 года учил здесь английскому морских офицеров Габсбургской империи. В Пуле тогда жило 80 тысяч космополитов и выходили газеты на семи языках — как в «Поминках по Финнигану». Но Джойсу все равно не понравилось. «Адриатическая Сибирь», — жаловался он, демонстрируя полное невежество относительно Сибири настоящей.

В отместку за клевету Пула посадила писателя коротать вечность за столиком кафе у римских ворот на Сергиевской дороге — бронзовую скульптуру создал хорват Мате Чврляк. Заметив свободный стул, я уселся рядом с бронзовым Джойсом и прочел ему на ухо стихи другого изгнанника, Иосифа Бродского:

«Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции у моря»...

Все империи расплавляют в себе племена и расы, но на этом полуострове их было так много, что легко сбиться со счета. Если что, местные помогут.

— Римская, Византийская, Венецианская, Австро-Венгерская, Югославская, причем каждая хуже предыдущей.

— Понятно, — поддакнул я, кривя душой. — Сперва — Золотой век, потом Серебряный, и так далее, пока не докатились до Каменного.

— Стеклянного, — поправляют здесь. — Теперь жизнь на нас смотрит только с экрана.Читать дальше >>>