Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Истрия: от античности до наших дней

Хорватский полуостров Истрия на побережье Адриатики принадлежит не столько политической географии, сколько античной истории, считает Александр Генис — известный русский писатель из Нью-Джерси
текст: Александр Генис
Aleksandar Todorovic Shutterstock

В Хорватии я был лишь однажды — в Дубровнике. На дворе стоял 1984 год, и я нервно озирался на пограничников с чересчур знакомыми красными звездами. Социализм еще продолжался, в магазинах продавали немытую картош­ку. Город, однако, был очарователен и жене понравился. «Красивее, — задумчиво сказала она, — я мужчин в жизни не видала».

Понятно, почему в следующий раз я оказался здесь тридцать лет спустя и один. Истрия, впрочем, не совсем Хорватия. Этот спрятавшийся под мышкой Италии полуостров принадлежит не столько политической географии, сколько античной истории. Когда-то здесь жили загадочные, как этруски, иллирийцы, не оставившие о себе ни одного слова, кроме названий.

Потом — и долго — римляне. Восхищенные этой дивной частью Адриатики, они держали в Пуле флот — и пенсионеров. Ветеранам-легионерам раздали землю на холмах, спускающихся к морю. Неспешная жизнь, неширокие улицы, карманный форум, умеренная арка, короткий портик, скромный храм, нежаркое солн­це — особенно в мой любимый мертвый сезон, который, хочется верить, тут никогда не кончается.

Но это не так, потому что каждую осень в Римской империи наступали праздники, и тогда пустующую в остальное время арену заполняли 25 тысяч зрителей — весь город с рабами и окрестностями. Третий по сохранности (после римского Колизея и веронского) амфитеатр добрался до наших дней в таком безуп­речном состоянии, что гладиаторов можно выпускать хоть сегодня.

«Мы так и делаем, — похвастался экскурсовод. — Заливаем арену льдом и зовем хоккеистов. Играет австро-венгерская лига».

Привыкнув к причудам балканской геополитики, я не стал переспрашивать. Можно представить себе, как поразило бы это чудо римлян.

— Самой дорогой частью их застолья, — поделился я ненужными знаниями, — были не откормленные рабами мурены, не таинственный соус гарум, не персики персов и страусы нубийцев, а Aqua Neronis: вода со льдом, который на лошадях доставляли с гор в ящиках-термосах, обитых верблюжьей шерстью.

— Да, ему бы понравилось, — согласился гид.

— Кому?

— Нерону. Он здесь бывал, да и другие императоры любили навещать наши края.

— Их можно понять, — согласился я и вышел на середину арены, присыпанной песком, чтобы кровь легче было убирать. Снизу занимавший полнеба амфитеатр казался непомерно огромным. Особенно по сравнению с той мелкой фигуркой, которой предстояло погибнуть на забаву собравшимся. Отсюда парадная смерть не представлялась нарядной.

Венецианцам эта арена тоже нравилась, и они хотели ее разобрать и перевезти на Лидо, но горожане не дали, решив, что им нужнее. То, что Венеция не взяла силой, она наверстала любовью. В Истрии вас повсюду встречают каменные львы, как на Сан-Марко, и каждый держит в лапах открытую книгу. Это значит, что город сдался на почетных условиях и пользовался привилегиями союзников, которых не слишком донимали венецианские купцы-оккупанты.

С тех пор так и повелось. Запутавшись в эпохах и народах, Истрия была тайной любовью всех, кто ею владел или пользовался. Кроме писателя Джейм­са Джойса, который зимой 1904/05 года учил здесь английскому морских офицеров Габсбургской империи. В Пуле тогда жило 80 тысяч космополитов и выходили газеты на семи языках — как в «Поминках по Финнигану». Но Джойсу все равно не понравилось. «Адриатическая Сибирь», — жаловался он, демонстрируя полное невежество относительно Сибири настоящей.

В отместку за клевету Пула посадила писателя коротать вечность за столиком кафе у римских ворот на Сергиевской дороге — бронзовую скульптуру создал хорват Мате Чврляк. Заметив свободный стул, я уселся рядом с бронзовым Джойсом и прочел ему на ухо стихи другого изгнанника, Иосифа Бродского:

«Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции у моря»...

Все империи расплавляют в себе племена и расы, но на этом полуострове их было так много, что легко сбиться со счета. Если что, местные помогут.

— Римская, Византийская, Венецианская, Австро-Венгерская, Югославская, причем каждая хуже предыдущей.

— Понятно, — поддакнул я, кривя душой. — Сперва — Золотой век, потом Серебряный, и так далее, пока не докатились до Каменного.

— Стеклянного, — поправляют здесь. — Теперь жизнь на нас смотрит только с экрана.

Но Истрия хороша «в реале», если можно так выразиться о крае, расположившемся в том же аллегорическом пространстве, что и персонажи Карло Гоцци, Евгения Шварца и Федерико Феллини.

Странностей в Пуле хватает. Скопившись за тысячелетия, они сложились в город, ускользающий от определений. Одна культура в нем просвечивает сквозь другую. Древности укутаны неплотными покровами прошлого, преимущественно итальянского. Поэтому улицы Пулы носят дважды знакомые имена: латинские и славянские. Так, Danteov trg — площадь Данте, и кажется естественным, что ресторан на ней называется «Помпейским».

«Писатель?» — узнал меня по значку книжной ярмарки официант и принес чернил (есть, а не писать). Справившись с кальмарами, я попросил хозяина поделиться главной гордостью Истрии: трюфелями.

«Tartuffo!» — одобрил он выбор и принес серый суп, похожий на разведенное картофельное пюре. Но стоило окунуть в него ложку, как аромат проник
в ноздри, защекотал небо и взорвался на языке. Осенние (а значит, вошедшие в полную силу, белые (а значит, бессовестно дорогие) трюфели не меняли вкус блюда, а составляли его: острый, неописуемый и благородный, как белужья икра и лучшее, аристократически сухое, шампанское. Мне, однако, принесли мальвазию. Молодое зеленое вино, как тот же трюфельный суп, прикидывалось незатейливым, но обладало тайной: с последним глотком открывалось абрикосовое послевкусие.

Ресторан располагался на втором этаже рынка. Ажурная, как Эйфелева башня, конструкция бурлила народом. Аккуратные старушки покупали сардины и запивали торговлю чашкой эспрессо. На втором этаже обедали.

Я начал с адриатической хоботницы, которую греки зовут «хтоподом», но жарят так же — на гриле, с лимоном. Простота этого архаического блюда, как все гениальное, обманчива. Чтобы смягчить осьминога, рецепт требует отрезать ему клюв, выколоть глаза и шмякнуть о мраморный пол. Дальше были хорватские щи-иота, рыбный гуляш со сладкими креветками и полентой и местная разновидность отечественной тюри: уникальный для этой местности винный суп. Его готовят из поджаренного хлеба, оливкового масла и красного вина, а пьют из кувшина, пуская сосуд по кругу. На десерт достались палачинки — пористые блины с вареньем из айвы.

Завершила обеденный перерыв рюмка пахучей траверницы, настоянной на всей флоре сразу, включая полынь.

«Чернобыль», — перевел я название травы на украинский, но от благодушия мне не поверили.

Найдя такой базар, я не мог не полюбить выросший вокруг него город и почти решил остаться в нем навсегда. Тем более что мне удалось подружиться с дерзкими кошками, которые возмущенно мяукали, когда я прекращал их гладить. Сытые и довольные, они привыкли к рыбе — до моря лапой подать. Усевшись на пляже, мы смотрели, как от пристани отчаливает рыбак, ловко управляясь с веслом по-венециански: стоя, словно в гондоле.

Литературный праздник разворачивался в тенистом от пальм саду, где стоял помпезный Дом офицеров. В XIX веке здесь играли в бильярд австрийские адмиралы, в двадцатом — югославские, а теперь в наконец-то мирной Хорватии собрались на ежегодную книжную ярмарку писатели. Участников встречала ее двухэтажная покровительница: голая, как леди Годива, резиновая женщина, оседлавшая книгу.

— ПУФКа, — представили ее мне, но разобрать аббревиатуру я не успел, потому что заиграл дуэт ударника с ударником.

— Национальный гимн? — спросил я.

— Скажете такое, — поджала губы соседка, и я больше не решался шутить над молодым и потому особенно обидчивым патриотизмом.

— Хорваты — параноики, — вздохнула она. —
Мы все еще боимся, что нас с кем-нибудь перепутают.

Я не успел оправдаться, потому что зазвучали речи.

— Signore e signori, — начал мэр по-итальянски, но тут же перешел на восточноевропейский. — Хонеккер, говоря о триумфальном шествии коммунизма, победившего на одной пятой планеты, обещал, что скоро эта доля станет одной шестой, потом — одной седьмой и наконец — одной десятой.

Анекдот понравился всем, и, почувствовав себя среди своих, я решил узнать всю правду о Тито.

— Он для вас тиран, как Сталин?

— Ну как вы можете сравнивать?! Наш-то был красивым мужчиной, охотник. Жалко, что его подменили. Вернувшись из СССР, Тито начал играть на рояле. Крестьянский парень? Вряд ли. Значит, подменили.

Я принял новые сведения без возражений, вспомнив, что Истрия не только входит в балканскую зону магического реализма, но и считается родиной фольклора, начиная с вурдалаков.

Но больше них меня интригует волшебный язык южных славян, к которому я научился относиться настороженно. А как иначе, если «усердных» здесь называют «вредными», а «понос» означает «гордость»?

С остальным не легче. Каждое слово будто взято из летописи. Каждое предложение оборачивается стихами, причем Хлебникова. Эта причудливая речь, понятная и непонятная сразу, звучит как живое ископаемое и внушает гордость за славянские древности. На таком лингвистическом фоне русский язык кажется беспринципной эклектикой — смесь греческого с латынью, разведенная татарским матом: «ипостась, блин». Славянский словарь проще. О главном он говорит без обиняков и гласных. Получается кратко, как приговор или кредо: прст, крст, крв, смрт.

 Сложности начинаются с алфавитов. Сербы, скажем, пользуются обоими. Одна моя книжка так и вышла в Белграде: про Россию — кириллицей, про Америку — латиницей. Но обычно азбуки не смешивают, придавая каждой идеологический оттенок и национальный приоритет. Черногорская идентичность, например, держится на трех лишних буквах, отличающих их письменность от соседской. В Хорватии после жутких югославских войн больше всего по­страдала кириллица. Ее даже предлагали объявить вне закона, как Вагнера — в Израиле.

Не желая вмешиваться в братские распри, я осторожно предпочел двум азбукам третью: глаголицу.
Ее изобретение приписывают тем же Кириллу и Мефодию, которые усложнили читателям задачу, придумав ни на что не похожие круглые буквы. Как и следовало ожидать, это тоже случилось в Истрии.

— Где? В городе на три буквы, — подсказали мне, как будто я разгадывал кроссворд. — Первая — «х», вторая — «у»...

— Не может быть, — зарделся я.

— Почему не может? Это Хум. Там всего 26 жителей, если вчера никто не умер.

Соблазнившись экзотикой, я стал переписывать диковинные буквы. И зря. «Монастыри, — объяснили мне, — где в ходу была глаголица, закрылись век назад, и теперь ею пользуются туристы, как амулетом: славянские руны». На прощание переводчица мне подарила ладанку с первой буквой моего имени, сказав: «Оберег спасает от вурдалаков и графомании».

Вернувшись домой, я снял букву с шеи и повесил ее на компьютер. Ему нужнее.

03.04.2015