Представление о Париже как о городе, окрашенном особой прелестью, городе обворожительных женщин и галантных мужчин, городе, куда непременно нужно приехать хоть раз, хотя бы для того, чтобы, увидев его, умереть — принадлежность XIX века. До середины XVIII века нашим соотечественникам было не до Парижа. Молодые дворяне, посылаемые Петром Первым в Европу на учебу или отправляющиеся туда сами, предпочитали университеты Германии и верфи Голландии. В XVII столетии русские осваивали просторы Сибири. А до этого поездки в Европу были событиями разовыми, и погоды не делали.

Все восторги от Парижа — оттуда, из конца XVIII века и из XIX столетия. Даже Маяковский, прощаясь с этим городом в 1925-м, по сути, цитировал слова Карамзина:

«Подступай к глазам, разлуки жижа,
сердце мне сантиментальностью расквась!
Я хотел бы жить и умереть в Париже,
Если б не было такой земли — Москва».

Слово «сантиментальность» здесь — не что иное, как нынешний значок копирайта, к Карамзину отсылающий: «Я хочу жить и умереть в моем любезном отечестве, но после России нет для меня земли приятнее Франции».

Что всем всегда нравилось в Париже? Конечно, именно эта веселость, легкомысленность и игривость — соблазняющая, на грани греховности, а то и за гранью. А также непочтительность, порождающая симпатию, если направлена не на нас, а на те силы, что выше.

И всегда гораздо более откровенная, чем в прочих краях, сексуальность. Атаман Платов по-французски не разговаривал по серьезной причине: «Потому что был человек женатый» (Николай Лесков, «Левша»). Французский — для разговоров с женщинами, женатому и учить его ни к чему.

И напрямую связанная с сексуальностью мода:

«Понимаете, это очень неприлично!»

«Почему? — возразил Леон. — В Париже все так делают!» (Гюстав Флобер, «Госпожа Бовари»).

Под очарование французской столицы подпадали все: от глуповатой провинциалки Эммы Бовари, чья добродетель не в силах противостоять указанию на парижские порядки, до визитеров куда более просвещенных.

«Вот он, Париж, это вечное, волнующееся жерло, водомет, мечущий искры новостей, просвещенья, мод, изысканного вкуса и мелких, но сильных законов (...), великая выставка всего, что производит мастерство, художество и всякий талант, (...) любимая мечта двадцатилетнего человека».

Это фраза из недописанного Николаем Гоголем романа «Рим». Дальше, правда, герой романа, молодой итальянец, разочаровывается в парижском образе жизни, начинает замечать во всем лишь «желание выказаться, хвастнуть, выставить себя». И возвращается в родной Рим.

Но попробуйте перечитать страницы, где мелькают «кафе, блиставшие неслыханным царским убранством», где пешехода окружает «трепещущий блеск магазинов, озаряемых светом, падавшим сквозь стеклянный потолок в галерею», где «воздушное блистанье танцующей сцены», где «афиши, которые миллионами пестрели и толпились в глаза, крича о
24-х ежедневных представлениях и бесчисленном множестве всяких музыкальных концертов». Перечитать — и разочароваться!

Париж для российской читающей и путешествующей публики так и останется первой любовью. Того восторга нынешнему путешественнику уже не пережить, но нежность и благодарность сохраняются, несмотря на все текущие сложности, драмы и неприятности. Париж — это… Париж!

Но почему именно он?

Не Лондон, чья репутация локомотива европейской цивилизации сложилась отнюдь не на пустом месте? Не Рим, который, по Байрону, так важен для человечества, что «рухнет мир, когда не станет Рима»? Почему именно Париж?

Разгадка — в непрестанно творимом городом автопортрете. Париж без устали рассказывает о себе, показывает себя, «выставляется», хвастается и кокетничает, совершенно по-женски. Париж женственен. Вот и Антон Павлович Чехов подтверждает: «Ехать с женой в Париж все равно, что ехать в Тулу со своим самоваром». Париж, как звезда экрана, как говорливая соседка, не дает забыть о себе, в отличие от многих других, вроде бы вполне симпатичных городов.Читать дальше >>>