В Будапеште стоит самый пронзительный памятник, который я когда-либо видела в жизни: на набережной в ряд расставлены 60 пар чугунных туфель и ботинок – мужских, женских, детских. Старомодных. Стоптанных. Здесь на исходе Второй мировой фашисты, немецкие и местные, расстреливали евреев и цыган и сбрасывали в Дунай. Группами человек по 50-60. Детей, женщин, мужчин. Обувь велели предварительно снимать.

Памятник придумали и выполнили два человека – кинорежиссер Джан Тогай и скульптор Дюла Пауэр. Открыли его в 2005 году, в 60-ю годовщину победы, потому и обуви было 60 пар (было – сейчас меньше). Дюла Пауэр рассказывал, как в первые же дни видел иностранного туриста, который ставил свой башмак между этими, металлическими, и увлеченно фотографировал, а потом прочел английский текст на табличке, побледнел и ушел. Я не знаю памятника более сильного и менее помпезного, чем этот.

Этот город плотно заселен статуями. Торжественных памятников для почитания памяти – сколько угодно. Те, что стоят с XIX века, вполне традиционны и изображают обычно государственного деятеля или писателя в окружении облагодетельствованного ими народа. Когда-то здесь стояли и всяческие советские монументы, по большей части довольно халтурные; теперь они все свезены в Парк скульптур – зрелище  поучительное, но малоприятное.

Куда интереснее наблюдать, как вписывается в городскую среду всяческая мелкая и не очень пластика: бронзовая принцесса на перилах набережной, девочка с собакой у фонтана, сидящий на скамейке у оперетты Кальман – можно подойти и присесть рядом. Или застывший на мосту в нерешительности Имре Надь, девушки под зонтиками в Обуде или нечто бетонное, неопознаваемое, но явно проходящее по ведомству «контемпорари арт».

С тех пор, как в 1956-м свалили памятник Сталину, ничто в городском искусстве Будапешта не выламывается из масштаба, задаваемого мерками человека, а не толпы. Гигантизм оставшихся крупных монументов нейтрализован. Памятник Освобождению так далек, что воспринимается лишь силуэтом. Памятник на площади Героев приручен и одомашнен: велосипедисты вместо почетного караула с автоматами, и никаких гвоздик.

Скульптура всех сортов и видов на улицах города естественна, и тому есть еще по крайней мере две причины. Старый центр (старый по Будапештским меркам – то есть застроенный между наводнением 1838-го и Миллениумом 1896-го буржуазный Пешт) уже насыщен пластикой, и очередные скульптуры вливаются в него как родные. Налево – атланты у ворот, направо – девы арт-нуво в завитках причесок и извивах прозрачных одежд, прямо – некто бронзовый в шляпе, позади – мальчика с улицы Пал, персонажи детской книги, занятые тем же, чем в книге – игрой у стенки в шарики (в «пристенок», в «чику»?).

Публичное пространство здесь – продолжение дома. Выходишь на улицу – вокруг меняется характер места, но не его масштаб. В сквере узнается гостиная, пешеходная улица вечером неотличима от столовой в гостеприимном доме. Для полноты картины, хотя тут как раз гордится нечем, парки служат спальнями для тех, кого ни гостиной, ни столовой, ни спальни.

Путешественник знает, как заманивают гулять и гулять улицы Пешта – не парадные, не всегда чистые, но уютные и соразмерные человеку. Они выстроены по человеческой мерке – по нашему росту, по скорости передвижения, по ритму: пройтись, выпить пива, посидеть в сквере, снова пройтись, заглядеться на фасад очередного доходного дома, поспорящего богатством пластики с Эрмитажем – и я воздержалась бы ставить на Эрмитаж. Так и ходил бы целыми днями. Вот в английском языке появилось не так давно слово walkability. В русском аналога нет (не бывает так, чтобы слово существовало, если нет для него объекта). А в венгерском нашлось и переводится как «к пешеходу дружественное».

Эта дружественность с милой улыбкой берет в плен современное искусство, которое вообще-то – бунтарское, агрессивное и высокомерное по отношению к обывателю. Весной скульптор Золтан Кечкемети установил в городе скульптуру велосипедиста. И не какую-нибудь, а движущуюся, и не где-нибудь, а прямо в водах Дуная. Железный человек крутит педали, колеса вращаются, зрители щелкают фотоаппаратами. И никто не ожидает ни особого восхищения, ни поклонения.

Возможно, это плохо. Возможно, это отвратительно, и уют Будапешта – та самая чечевичная похлебка, за которую отдана истинная правда искусства. Искусства, требующего разойтись по баррикадам и раз и навсегда определиться, за Малевича ты или за Пуссена. Великие идеи – те, за которые не жаль отдать жизнь? Да, но в истории раз за разом случается так, что в расход идут чужие жизни, и Великая Идея собирает не меньшую жатву страданий и горя, чем чистая злоба и откровенная алчность. В Будапеште есть чему об этом напоминать – в городской среде то и дело натыкаешься на памятники событиям 1956 года, так же часто, как на атлантов, принцесс, дев арт-нуво, львов и ангелов. geo_icon