Новости партнеров


GEO приглашает

Бесплатный проезд на городском транспорте и скидки на посещение городских достопримечательностей —  карта Jerusalem City Pass сэкономит вам время и деньги


GEO рекомендует

Бренд Röndell дополнил ассортимент посуды из нержавеющей стали эргономичным набором  Savvy - RDS-940


Новости партнеров

Париж: французский как неродной

Для нового поколения парижан французский язык не всегда родной и почти всегда — не единственный
текст: Дарья Князева
Дмитрий Костюков

Однажды утром, собираясь в школу, моя пятилетняя дочь Софи запела себе под нос мотив «С днем рождения тебя» на каком-то незнакомом языке.

— Испанский! — определил ее папа-француз.

— Откуда?! — с изумлением воззрилась я на дочь.

— Когда у кого-то в школе день рождения, мы поздравляем его на всех языках класса, — ответила Софи.

— И сколько же у вас в классе языков?

— Французский, английский, сербский, — стала загибать пальчики девочка, — немецкий, испанский, арабский, русский и… грекский.

— Греческий, — машинально поправила я и присвистнула: — И что, на всех можешь спеть?!

Приняв позу для концертного выступления, Софи выдала несколько куплетов, в которых под толстым слоем французского акцента угадывались фонемы упомянутых языков. «Ой, жапонский забыла! — воскликнула она посреди очередного куплета. — Но на нем я пока не научилась».

Софи ходит в обычную младшую школу в XIII округе Парижа, куда детей берут согласно прописке, а не лингвистическим амбициям родителей. Ученики попадают сюда в три года, чтобы к шести перейти в подготовительный класс начальной школы уже совершеннейшими французами — с текучим столичным выговором и полным репертуаром французских детских песенок в голове. Мало кто поверит, что в начале обучения некоторые из них не знали ни слова по-французски, а их родители до сих пор с трудом изъясняются на языке новой родины.

Рин Ямаки появилась в классе полтора года назад. Ее отец, 37-летний японский нейрохирург Томохиро Ямаки, буквально напросился  в интернациональный Париж под предлогом реализации исследовательского проекта — семье очень хотелось пожить за границей до того, как старшая пойдет в японскую школу (с шести лет). Так четырехлетняя Рин познакомилась с латинским алфавитом раньше, чем с иероглифами — их она осваивала дома по книжкам, присланным бабушкой из Японии.

Родители мало чем могли помочь дочери — они сами были в недоумении от французского языка и местных обычаев. И если Томохиро на работе как-то справлялся на английском, то его жена Фуми рьяно взялась за дело интеграции. Каждый вечер она упрямо отправлялась с детьми в парк, к песочнице — в эпицентр мамашкиных разговоров. Иногда ей было обидно, когда знакомые не сразу здоровались с ней или, занятые своими разговорами, не здоровались вовсе. Японке понадобилось несколько месяцев, чтобы понять: парижане всегда смотрят в глаза собеседнику и могут не заметить, когда поблизости появился кто-то из знакомых. В Японии же, разговаривая, люди глазеют по сторонам — вдруг с кем-то надо поздороваться?

«Переломным моментом стало приглашение на день рождения одноклассницы нашей дочери, — вспоминает Фуми. — Мы уже начали опускать руки, думать, что не очень-то у нас получается встроиться во французское общество. как вдруг этот конверт! Мы радовались всей семьей!»

Полтора года спустя Рин по-прежнему предпочитает отвечать одноклассникам взглядом и делом. Впрочем, молчаливость не помешала ей обрасти плотным кольцом «не разлей вода» подружек. Ее родители, между тем, заметно продвинулись в освоении француз­ского — и у них появились новые проблемы. «Трудно привыкнуть к приветственному поцелую. У японцев не принято дотрагиваться друг до друга, а тут поцелуй служит подтверждением знакомства. А уж про этот «чин-чин» и говорить нечего», — Фуми смущенно хихикает. Импортированный из итальянского застольный возглас на японском означает что-то вроде «А не перепихнуться ли нам?»

Если у Рин Ямаки главной задачей было выучить французский и через него приобщиться к французской культуре, то перед Жюстин Эйро задача стояла в некотором роде противоположная — уберечь свое второе лингвокультурное «я» от монополистских притязаний Франции.

Как и многие юные парижане, Жюстин происходит из смешанной франкофонной семьи, то есть такой, где говорят по-французски, но один из родителей иностранец. Ее отец — отпрыск старой французской фамилии, чье генеалогическое древо просматривается до XV века. Мать — американка русского происхождения, чьи родители перебрались из СССР в США в 1980 году в рамках программы эмиграции евреев. В свое время она пережила весь комплекс проб­лем ребенка из семьи эмигрантов: погружение в новый язык,  разделение языков на «дом» и «вне дома»,  отрицание родного языка из нежелания выделяться.

Русский Наталья Вайнер-Эйро знает в пределах общения с родителями, но родным языком, безусловно, считает американский английский. Впрочем, и на французском после пятнадцати лет жизни в стране она говорит с изяществом профессора лингвистики, даром что работает в прозаичной сфере страхования. Но в общении с дочерью она придерживается золотого правила воспитания билингвов (двуязычных детей): «один родитель — один язык».

Чтобы дверь в англофонное измерение для Жюстин не захлопнулась под нажимом французских реалий, Наталья разработала целый комплекс оборонительных мер. В няни девочке наняли филиппинку — на далеких островах английский живет на правах второго государственного языка. Перед сном — сеанс чтения на английском. А каждое лето Жюстин ездит на неделю в американский лагерь под Парижем.

С началом нового учебного года семья ввязалась в борьбу за место в частной школе для детей-билингвов. На оставшиеся четыре места в классе претендуют 25 детей. Несмотря на растущий спрос, заведений для двуязычных детей в Париже мало — всего два десятка младших и средних школ и десять колледжей-лицеев.

Растущее Этническое разнообразие французской столицы не гонит вперед городские реформы. «Париж не разыгрывает карту своей многонациональности, — считает Наталья Вайнер-Эйро. — В школах это особенно заметно. Государственная система образования до обидного неповоротлива, ее инерция заражает и частные школы».

Косность национального образования — притча во языцех среди французов. Одних возмущает ориентация предподавателей на отстающих и «срезающий» подход к сильным ученикам. Другим не нравится бесправие родителей — они не могут ни повлиять на учителей или программу, ни перевести ребенка в другой класс. Любые попытки изменить статус-кво воспринимаются учителями в штыки и сопровождаются забастовками.

Последнее цунами недовольства вызвала реформа школьного расписания в 2013-2014 годах. Учебные часы перегруппировали по дням недели: детям добавили новый учебный день (среду), а послеобеденное время заняли факультативами — садоводством, английским, мозаикой, пением, чтением, танцами. Этой реформой законодатели хотели убить сразу двух зайцев — сократить ежедневное количество уроков для младших школьников и позволить детям приобщаться к внешкольным дисциплинам независимо от платежеспособности семьи. Раньше дети учились четыре дня в неделю, а по средам ходили в досуговые центры по усмотрению родителей. Но это провоцировало неравенство, ведь одни могут позволить себе внеклассные занятия, а другие нет.

Прекрасная с виду инициатива вылилась в многомесячные протесты, причем в кои-то веки родители и учителя выступили единым фронтом — против правительства. Дело в том, что, совершив перестановки в расписании, власти «забыли» выделить средства на обязательные факультативные занятия. В результате заниматься с детьми танцами и английским за символическую прибавку взялись… школьные сотрудники без профильного образования — ассистенты учителей, аниматоры из досугового центра, завхозы и работники столовых.

Наталью, как и многих родителей, возмутило такое нецелевое использование человеческого ресурса. Но пока французы ноют, американцы — действуют. Вместе с еще одним бойким американским папой Наталья обратилась к классной руководительнице с предложением: они сами, носители языка, будут приходить и читать детям сказки на английском.

Однако вместо энтузиазма идея вызвала у учительницы испуг.

Дело в том, что французская система образования в некотором смысле противопоставлена родителям. Конфликт этот исторический: с тех пор как в 1960-е годы ООН осудила колониализм и призвала бывшие империи найти новый статус для захваченных территорий — либо дать им независимость, либо принять их в состав страны как полноправные регионы — в первоочередные задачи школы входит делать французов из нефранцуз­ского «материала». 

Правительство Франции понимало: не стоит рассчитывать на адаптацию взрослых переселенцев с заморских территорий — слишком разные у них с французами традиции, религия, еда. А вот дети эмигрантов и дети, рожденные от смешанных браков, могут и должны стать полноценными гражданами страны. Эта задача и была возложена на школу. Она боролась с инерционным родительским влиянием и внушала школьникам прогрессивные принципы Республики: у женщин есть право на работу; замуж нельзя выходить против воли и до 18 лет; учиться важнее, чем молиться... Может, поэтому до сих пор в каждой инициативе родителей французские учителя видят посягательство на свои принципы?

В этом году Наталья Вайнер-Эйро стала членом родительского комитета. У американских родителей принято сплачиваться вокруг школы. Они доплачивают за модные факультативы и поездки, проводят внеклассные беседы и мастер-классы, устраивают праздники, обсуждают с директором преподавателей, на основании чего директор может их уволить или премировать. При французских школах тоже есть родительские ассоциации, но сфера их влияния гораздо уже. Ведь и у директора полномочия ограничены. Если есть претензии к программе или к конкретному учителю — с этим, пожалуйста, к министру образования: он у нас тут решает, утверждает и назначает.

Однако именно стараниями родительских ассоциаций в некоторых школах удалось создать микроклимат, где французский стандарт образования не дискриминирует другие культуры, а обогащается за их счет. И тут нельзя переоценить роль школьных празд­ников — утренников, концертов, сезонных кофе-брейков и барбекю в конце учебного года. Благодаря им школа становится много большим, чем просто образовательным учреждением для детей. Она мягко и ненавязчиво образовывает их родителей, которым наука интеграции дается гораздо сложнее.

Родители-эмигранты впитывают привычки новой культуры вслед за детьми. Мусульмане, буддисты и иудеи (конечно, не радикально настроенные) приходят в школу на рождественские песнопения и с удовольствием закусывают яблочный сидр «королевской галетой» — пирогом с миндальным кремом — следуя традиции, которая восходит к древнеримским Сатурналиям.

Иногда, правда, до космополитичного XIII округа долетают тревожные слухи, будто в какой-то из школ (скорее всего, в XVIII или ХХ округе, где сильно мусульманское влияние) родительский комитет пытается запретить свинину в школьной столовой или отказывается покупать новогоднюю елку (как христианский символ). Большой шум вызвала история арабских ребятишек, которые регулярно опаздывали на уроки. Вызванные в школу родители объяснили, что детей задерживает утренняя молитва. Директор, хватая ртом воздух, стал вещать про принципы Республики, светскость и обязательность образования с шести до шестнадцати лет. И услышал невозмутимый ответ: духовное образование важнее азов математики и географии.

С такими проблемами школа уже привыкла иметь дело: первая волна трудовых мигрантов из стран Магриба хлынула во Францию в 1914 году, и с тех пор это море не знает отлива. За целый век страна так и не нашла достойного ответа на исламский вопрос.

Многим родителям — не только приезжим, но и самим французам — кажется, что здешняя система образования создана специально для интеграции «трудных случаев». Она непреклонна, полна труднообъяснимых предписаний и допускает инициативу со стороны ученика только при выполнении практического задания по граждановедению.

Эмманюэль Эйро вспоминает, как на прощальном концерте Американского летнего лагеря тихая, скромная Жюстин бесстрашно выступала перед зрительным залом на пятьсот человек. «Я связываю это с американским подходом к обучению: там детям, что называется, «дуют в спину», чтобы они без страха защищали свое мнение, выступали с инициативами, ораторствовали на публике. Во Франции же ребенок должен знать свое место. К превосходству в любом проявлении, будь то успехи в учебе или лидерские качества, у нас относятся предосудительно».

Незыблемые традиции, яростный патриотизм, сбивающийся на почвенничество, семейная иерархия — эти штампы «старой доброй Франции» были частью воспитания самого Эмманюэля. Но брак с американкой позволил ему свернуть с проторенного предками пути воспитания юных Эйро.

«Мы оба являемся поклонниками методов Франсуазы Дольто и Клоды Альмос: ребенок — личность с рождения, нужно уважать его мнение. Никаких телесных наказаний и морального прессинга, — говорит Наталья, мама Жюстин. — Задача родителей: создать комфортную среду обитания и направлять ребенка в его развитии». Это звучало бы рекламным слоганом, если бы в комнате время от времени не появлялась Жюстин. Ангелоподобная девочка с прекрасными, но не утрированными манерами, она показывала родителям картинку или соглашалась на предложение съесть бисквит: «Thank you, mummy. Merci, papa».

В школе Жюстин скромна, внимательна и послушна — идеальная ученица по французским меркам. В американской системе, по словам ее мамы, послушания и исполнительности недостаточно, чтобы ученик считался хорошим. Брать слово, выступать на сцене, отстаивать свое мнение, делать что-то сверх программы — вот что ценится в глазах американских учителей и находит отражение в рекомендательном письме для университета.

 Два этих подхода — стимулирующий инициативу американский и загоняющий в рамки французский — взаимно корректируют свойственные им перегибы. «Мы объяснили дочери, что быть сильной не значит давить других; что можно иметь свое мнение, но не заставлять кого-то разделять его; что нужно идти своим путем, даже если остальные идут в противоположную сторону, — говорит Эмманюэль. — Но, конечно, нам повезло, что мы с женой мыслим одинаково».

Несовпадение взглядов на воспитание — проблема многих смешанных семей. В случае с эмигрантами она особенно остра: родители выступают заодно, но против школы. Этот конфликт мучает маленьких учеников.

В семье Рин таких драм не было: странности французского метода обучения списали на экзотику. И все же некоторые моменты шокировали ее родителей. «В основе японской морали — нежелание беспокоить окружающих, — объясняет Томохиро. — Дочь была удивлена, когда дети в классе рвались отвечать на вопросы учителя, перекрикивая друг друга, дрались за карандаши, отталкивали других от доски. А учительница повышала голос, чтобы успокоить их».

То, что в европейском общес­тве называется инициативностью и борьбой за место под солнцем, в Японии считается дурным тоном. То, что в европейском обществе считают уважением к авторитетам, в США воспринимается как угнетение личности. Рвение ребенка быстрее других ответить на вопрос в Америке будет отмечено похвалой, во Франции получит окрик учителя, а в Японии будет расценено как намерение обидеть товарищей.

Они такие разные, эти дети, но они учатся в одном классе.

Любимец девочек класса, пятилетний Томас Думбс — живое воплощение Объединенной Европы. Папа — немец, мама — испанка, родной язык — французский. Его родители перебрались во Францию в 1996 году из США, где познакомились в студенческом кампусе. Французский окончательно вытеснил английский из их общения только к моменту рождения старшего сына в 2007-м. Тогда же Кристиан попросил о французском гражданстве, чтобы передать его детям, а вместе с ним — возможность затеряться в толпе, не выделяться. «Для ребенка в какой-то момент важно быть таким, как все», — уверен он.

Сегодня Кристиан работает в национальной энергетической компании EDF. Говорит по-французски без акцента, пишет лучше самих французов и всем своим видом вызывает неудержимое желание за него голосовать. Его немецкие корни не смущают французов, традиционно подозрительных к иност­ранцам: Кристиана единогласно выбирают председателем ассоциации родителей шестой год подряд.

По подсчетам Думбса, в прошлом году в школе сосуществовали 18 национальностей, причем чисто французские семьи оказались в меньшинстве. Ситуация, типичная для микрорайона. В фойе детского сада, куда ходит наш младший сын, висит карта мира с именами детей и их происхождением. На 45 имен — 28 стран: от США и Непала до Южной Кореи и Украины.

Патриоты квартала находят разные объяснения тому, почему им так повезло с соседями: тут и близость V округа с Сорбонной и студентами; и ценный в Париже размер квартир — от 50 до 90 квадратных метров, в самый раз на семью; и сообщество научных исследователей, заброшенных сюда прихотью лабораторных грантов; и верный баланс социального и частного жилья. Азиатское кафе соседствует с арабской забегаловкой. В двух шагах от французской булочной — кальянная. А на один и тот же парк выходят ворота еврейской школы и колледжа, в котором доминируют арабские подростки.

Но этот баланс сил и настроений чрезвычайно хрупок, считает Эмманюэль Эйро. Отец Жюстин по профессии — эксперт по урбанистическим процессам. Он консультирует мэрии крупных городов в том числе и по вопросам поддержания культурной полифонии в районах. «Сейчас правительс­тво пытается исправить ошибки, допущенные в 1960-х, когда перед ним стояла задача расселить резко растущее население городов. Ради этого строились кварталы социального жилья для выходцев из деревень. В городе образовались гетто, и сейчас целые улицы годами живут на пособия по безработице».

Послушав Эмманюэля и его коллег, мэры строят социальное жилье или платят налог за его отсутствие. Распределяют участки под застройку. Превращают коммерческие пространства в жилые и наоборот. Словно икебану, он составляет композицию каждого квартала — и все это с оглядкой на требуемую «неоднородность» сообщества.

Парижский контракт Томохиро Ямаки заканчивается через полгода. Его жена тем временем борется с муниципалитетом за перевод трехлетней Ханны из школы, в которую она должна пойти по новому принципу деления района, в ту, что заканчивает старшая Рин. Учиться ей останется всего два месяца, но родители хотят, чтобы и младшая приобщилась к знаменитой французской collectivite в лучшем ее воплощении.

Жесткая привязка детей к учебным заведениям согласно прописке — важный пункт стратегии властей по смешиванию социальных слоев. Классы формируются по принципу лотереи: ребенок из манерной османской восьмиэтажки делит парту с учеником из гипсокартонного социального дома.

Эмманюэль Эйро, однако, считает, что это привело к противоположному результату: «Школьные сектора поделены так мелко, что это укрепляет и без того прочные связи между соседями. Никакой свежей крови, никаких новых лиц. Если бы родители могли отправлять детей в школу по выбору, это в корне изменило бы состав классов».

Пока к просьбам о переводе мэрия относится неблагосклонно, подозревая в них попытку родителей поделить школы на «хорошие» и «плохие». Ученик рассматривается городскими властями не как конкретный ребенок, а как «этнокультурный фактор». Эгоистичная забота родителей о его комфорте и успеваемости сталкивается с заботой мэрии о «социальной неоднородности» школы — и, как всегда в социалистических странах, частное проигрывает общему.

Геттоизация города, с которой борется муниципалитет — пережиток эры «до метро». Ведь эмигранты селились рядом с бывшими соотечественниками вовсе не для профилактики ностальгии, а потому, что в пешей доступности находилась синагога, халяльный мясник или еврейская школа.

Сегодня в Париже масса этнических сообществ разной степени сплоченности. В каждом из них скорость и механизмы интеграции имеют свои особенности. Например, русскоязычная диаспора уже не имеет «адреса прописки», как во времена первой волны. Тогда беженцы из новообразованной Страны Советов селились в Париже вокруг православных церквей — в XV и XVII округах, в пригородах Мёдон и Кламар. Сегодня наши бывшие соотечественники быстро осваивают язык и нередко сами предпочитают русскоязычной компании франкофонную.

«Если родители не боятся потерять себя при переходе с одного языка на другой, то они видят в погружении ребенка в чужую культуру не угрозу, а шанс», — говорит Наталья Вайнер-Эйро. Этот прин-
цип работает и в обратную сторону: если власть страны, города, квартала или школы уверена в себе, она не дискриминирует своих подопечных за культурную неоднородность, а относится к ним с уважением и любопытством.

 Французские власти зациклены на уважении, но им критически не хватает любопытства. Уважение в их трактовке означает невмешательство в частную жизнь, где каждый волен выбирать себе бога, еду и праздники. Однако без любопытства оно оборачивается стеной, которую власть воздвигает между социумом и семьей. Однажды вбив этот клин, Франция теперь живет в постоянном противоборстве личного и общественного.

Сталкиваясь с формализмом государственных школ, родители переводят детей в частные. Чаще всего — католические, где обучение стоит недорого, но подразумевает посещение воскресной мессы. Это самая эффективная мера против лелеемой правительством идеи о «гомогенизации общества». Именно в школах закладываются основы политического экстремизма: пока в государственных формируются «гошисты», видящие прогресс во вседозволенности, в частных католических вызревают представители ультраконсервативного правого крыла. Париж все глубже задумывается над тем, кем вырастут его юные жители — гибкими билингвами или экстремистами с поломанной картинкой мира. Город думает — а они растут.

07.07.2015