Однажды утром, собираясь в школу, моя пятилетняя дочь Софи запела себе под нос мотив «С днем рождения тебя» на каком-то незнакомом языке.

— Испанский! — определил ее папа-француз.

— Откуда?! — с изумлением воззрилась я на дочь.

— Когда у кого-то в школе день рождения, мы поздравляем его на всех языках класса, — ответила Софи.

— И сколько же у вас в классе языков?

— Французский, английский, сербский, — стала загибать пальчики девочка, — немецкий, испанский, арабский, русский и… грекский.

— Греческий, — машинально поправила я и присвистнула: — И что, на всех можешь спеть?!

Приняв позу для концертного выступления, Софи выдала несколько куплетов, в которых под толстым слоем французского акцента угадывались фонемы упомянутых языков. «Ой, жапонский забыла! — воскликнула она посреди очередного куплета. — Но на нем я пока не научилась».

Софи ходит в обычную младшую школу в XIII округе Парижа, куда детей берут согласно прописке, а не лингвистическим амбициям родителей. Ученики попадают сюда в три года, чтобы к шести перейти в подготовительный класс начальной школы уже совершеннейшими французами — с текучим столичным выговором и полным репертуаром французских детских песенок в голове. Мало кто поверит, что в начале обучения некоторые из них не знали ни слова по-французски, а их родители до сих пор с трудом изъясняются на языке новой родины.

Рин Ямаки появилась в классе полтора года назад. Ее отец, 37-летний японский нейрохирург Томохиро Ямаки, буквально напросился  в интернациональный Париж под предлогом реализации исследовательского проекта — семье очень хотелось пожить за границей до того, как старшая пойдет в японскую школу (с шести лет). Так четырехлетняя Рин познакомилась с латинским алфавитом раньше, чем с иероглифами — их она осваивала дома по книжкам, присланным бабушкой из Японии.

Родители мало чем могли помочь дочери — они сами были в недоумении от французского языка и местных обычаев. И если Томохиро на работе как-то справлялся на английском, то его жена Фуми рьяно взялась за дело интеграции. Каждый вечер она упрямо отправлялась с детьми в парк, к песочнице — в эпицентр мамашкиных разговоров. Иногда ей было обидно, когда знакомые не сразу здоровались с ней или, занятые своими разговорами, не здоровались вовсе. Японке понадобилось несколько месяцев, чтобы понять: парижане всегда смотрят в глаза собеседнику и могут не заметить, когда поблизости появился кто-то из знакомых. В Японии же, разговаривая, люди глазеют по сторонам — вдруг с кем-то надо поздороваться?

«Переломным моментом стало приглашение на день рождения одноклассницы нашей дочери, — вспоминает Фуми. — Мы уже начали опускать руки, думать, что не очень-то у нас получается встроиться во французское общество. как вдруг этот конверт! Мы радовались всей семьей!»

Полтора года спустя Рин по-прежнему предпочитает отвечать одноклассникам взглядом и делом. Впрочем, молчаливость не помешала ей обрасти плотным кольцом «не разлей вода» подружек. Ее родители, между тем, заметно продвинулись в освоении француз­ского — и у них появились новые проблемы. «Трудно привыкнуть к приветственному поцелую. У японцев не принято дотрагиваться друг до друга, а тут поцелуй служит подтверждением знакомства. А уж про этот «чин-чин» и говорить нечего», — Фуми смущенно хихикает. Импортированный из итальянского застольный возглас на японском означает что-то вроде «А не перепихнуться ли нам?»

Если у Рин Ямаки главной задачей было выучить французский и через него приобщиться к французской культуре, то перед Жюстин Эйро задача стояла в некотором роде противоположная — уберечь свое второе лингвокультурное «я» от монополистских притязаний Франции.Читать дальше >>>