Новости партнеров


GEO приглашает

В рамках летнего фестиваля комедий «Итальянские истории» в российский прокат вышла комедия Массимо Гаудиозо «Большая афера в маленьком городе» с Сильвио Орландо и Фабио Воло


GEO рекомендует

Детские акупунктурные браслеты TravelDream® с изображением кошечки или пирата помогут справиться ребенку с неприятными ощущениями во время длительных поездок или катания на аттракционах.


Новости партнеров

Отличники-единоличники

На такое способны только шведы: обставить весь мир типовой мебелью, но при этом остаться ни на кого не похожими. Это удивительная страна: граждане здесь обращаются на «ты» к премьер-министру, слепо верят в государство, но при этом превыше всего ценят личную свободу. Как это у них получается?
текст:
Chris Maluszynski/Moment/Institute

Полночь. На обзорной площадке на горе Кирунавара недалеко от города Кируна собрались два десятка человек. Они молча стоят и смотрят на свой город, светящийся вдали. Они прощаются.

Кируна — самый северный город Швеции: 140 километров за Полярным кругом, 18 тысяч жителей. Панельные дома, деревянные коттеджи, парковки для машин. Улицы проложены вкривь и вкось, чтобы заглушить ледяные ветры, дующие с гор. Для согрева есть государственный алкогольный магазин, очередь в который выстраивается задолго до открытия в десять утра.

«Белая куропатка» — так переводится название горы с финского языка, который здесь, в провинции Норрботтен, используется наравне со шведским и саамским. Город Кируна обязан ей не только названием, но и своим возникновением в конце XIX века. И нынешним благополучием. Каждый год здесь добывается 30 миллионов тонн железной руды, почти 90 процентов общеевропейского объема. Эта гора, как и весь город — вотчина шведской государственной горнодобывающей компании LKAB.

В вестибюле мэрии висит «портрет» горы, написанный в 1905 году в стиле ранних экспрессионистов. Но мэрия скоро исчезнет. Как и весь город. Потому что гора требует жертв. Отходящий от нее железорудный пласт тянется по диагонали под город, вглубь жилых кварталов. Прекращать разработку государство не намерено, гору не сдвинуть. Остается двигать город.

В ближайшие годы треть Кируны будет перенесена на четыре километра на восток. Переезд коснется всего центра: две тысячи квартир, 200 тысяч квадратных метров офисов и учреждений. Квартплата может вырасти вдвое. Два десятка исторических зданий, включая деревянную церковь 1912 года, будут разобраны и собраны на другом месте. Передвинут железную дорогу, древние саамские оленьи тропы и ратушу, признанную зданием года в 1964 году. Но что самое интересное: никто из городских жителей не сопротивляется.

Шведы верят государству.  Верят в мудрость властей, в их заботу о гражданах. Уровень доверия к государству в Швеции почти на треть выше среднего по Евросоюзу, не говоря уже о других странах мира. В чем причина? По мнению 60-летнего стокгольмского историка Ларса Трегорда, все просто: «Власти всегда были добры к людям, в нашей истории не было массовых репрессий». По его словам, «сверхзадача государства всегда заключалась в том, чтобы обеспечить максимальную свободу личности.

И современная Швеция — страна гипериндивидуалистов».

В 2006 году в своей книге «Человек ли швед?» он нашел название для шведской общественной модели — «государственный индивидуализм». То есть в отличие от, например, американцев, шведы воспринимают сильное государство не как ограничитель своей свободы, а как его гарантию. Шведская государственная система с ее равноправием, социальными гарантиями и солидарностью — это лишь способ освободить личность от рамок, навязанных традицией. Сделать ее независимой от семьи, начальства, церкви и государства. И дать простор тому, что немецкий философ Иммануил Кант называл «несоциальной социальностью»: стремлению людей быть вместе, не  сбиваясь при этом в стадо.

Шведы и сами любят называть себя асоциальными. Швед­ские социологи описывают своих соотечественников как не слишком эмоциональных, но порядочных одиночек. Горделивых чудаков с неуемным индивидуализмом и неудержимой тягой к свободе. В эссе «Шведская душа», написанном в 1911 году, так и говорится: «Мы, шведы, испытываем любовь и интерес к природе, но не к людям».

В природе они видят свое отражение. Там все равны и все неповторимы, как деревья в лесу. И независимы, как Пеппи Длинныйчулок из книги Астрид Линдгрен. Для профессора Трегорда эта девочка — олицетворение шведского индивидуализма: «Семьи у нее нет. Мать умерла, отца она никогда не видела. Зато у нее есть чемодан с золотом — символ государства всеобщего благоденствия».

Этот индивидуализм и лежит в основе того, что Трегорд называет «шведской концепцией любви»:  настоящая близость возможна только между равноправными парт­нерами.

«Звучит, конечно, абсурдно, — признает Трегорд. — Для всего мира любовь — это взаимозависимость. А мы даже в этом деле хотим сохранить личную свободу. И расплачиваемся за это одиночеством и разобщенностью». Что правда, то правда: одиноких в Швеции — 24 процента взрослого населения. Больше, чем где-либо в ЕС.

Стремление к личной независимости уходит корнями в прошлое Швеции. Во-первых, еще пятьсот лет назад молодых людей здесь выпускали из родительского гнезда раньше, чем в Восточной Европе и странах Средиземноморья. А для женитьбы им не нужно было получать разрешение отца.

Во-вторых, в Швеции никогда не было крепостного права. Крестьяне первыми в Европе делегировали своих представителей в национальный парламент. С альянсом короля и крестьянства не могли потягаться ни аристократы, ни духовенство, ни буржуазия.

В период Реформации церковь была подчинена государству. Ее главой стал король. Это способствовало распространению грамотности и формированию представления о независимой личности, ответственной только перед богом.

Свобода прессы гарантирована в Швеции законом еще с 1766 года. В 1840 году упразднены дворянские привилегии при назначении на государственные должности. Тогда-то и сформировался гигантский чиновничий аппарат. Сегодня треть работающего населения — на госслужбе. Прогрессивно мыслящие, высококвалифицированные, хорошо оплачиваемые. И, как правило, свободные от коррупции. Шведская бюрократия — на службе общества, а не наоборот.

Высокий уровень доверия к государству тесно связан с другой особенностью страны — культом равноправия. Например, в Португалии, лидирующей в ЕС по разрыву в доходах между богатыми и бедными, лишь десять процентов населения готовы доверять незнакомым людям. А Швеция занимает по этому показателю первое место в мире: 66 процентов.

Разница в доходах в Швеции сведена к минимуму благодаря прогрессивной шкале налогообложения. Граждане на «ты» с чиновниками любого ранга, вплоть до премьер-министра. Выставлять свое богатство напоказ значит быть невоспитанным. Налоговые декларации и сведения об имуществе всех граждан печатаются в бюллетене, который поступает в свободную продажу.

Что самое парадоксальное: исследования показывают, что социальное равенство идет на пользу не только бедным, но и богатым. В обществе, которое не страдает от социального расслоения, люди испытывают меньше стрессов, реже болеют и дольше живут — независимо от уровня доходов. То есть равенство — это не только социальная стабильность, но и экономия средств на больницы и тюрьмы.

А слишком большой разброс доходов в обществе — это прямой путь к недоверию, болезням, ненависти и насилию. Сильное расслоение общества по имущественному признаку порождает у людей нереалистичные стремления к богатству и славе, погоня за которыми заканчивается неудачами. Отсюда — насилие, наркомания и алкоголизм.

В той же Португалии люди живут в среднем на четыре года меньше шведов, а полицейских там на душу населения вдвое больше. За чертой бедности в Швеции живет всего лишь один процент населения, а в России, например — в десять раз больше.

Так что неудивительно, что в рейтинге счастья Швеция — на первых местах. По инновациям, конкурентоспособности, благополучию и свободе от коррупции — в пятерке лидеров. А по женскому равноправию — на четвертом месте. Две трети выпускников университетов и почти половина депутатов парламента в Швеции — женщины. Отпуск по уходу за ребенком здесь один из самых продолжительных в мире. Полное гособеспечение ребенка и раздельное налогообложение супругов гарантирует материальную независимость жены от мужа.

Наверное, этим культом равенства объясняется и другой швед­ский парадокс: самые сумасшедшие идеи здесь реализуют не какие-то эксцентрики, а вполне нормальные люди. Вроде основателя ИКЕА Ингвара Кампрада. Он родился в городке Эльмхульт с населением всего девять тысяч человек на юге страны.

Сегодня на родине основателя ИКЕА есть музей компании, руины первого магазина, а также типография, в которой на 30 языках мира печатается каталог. Мировой тираж — 211 миллионов экземпляров, больше чем у Библии.

Здесь, в шведской провинции, команда дизайнеров, графиков, фотографов, арт-директоров, декораторов и стилистов создает идеальную модель мира — мира, в котором победило равенство. Время от времени дизайнеры ИКЕА ездят по Европе, Азии, Америке, России, чтобы посмотреть на типичные квартиры. И убеждаются, что различий становится все меньше. «Потому что базовые потребности у людей везде одни и те же, — говорит шеф-редактор каталога ИКЕА Мартин Эрикссон. — Мы обычные люди и создаем мебель для таких же обычных людей».

Поэтому и на фотосъемки для каталога приглашают не моделей, а простых работников концерна, их родственников и друзей. 

Это типично шведская стратегия поиска общего знаменателя. Взять, к примеру, шоу-бизнес. Что может быть нормальнее группы АББА: две супружеские пары, четыре инициала и запоминающиеся мелодии? Немудрено, что Швеция с населением всего 9,7 миллиона человек — третий после США и Великобритании поставщик на мировой рынок англоязычной поп-музыки.

К каждой третьей песне в лучшей сотне американского хит-парада приложили руку шведы. Шесть из 26 композиций, представленных на конкурсе «Евровидение» в 2013 году, записаны с участием шведских музыкантов. Например, «Водопад». Музыку и текст этой баллады для грузинского дуэта Ноди Татишвили и Софи Геловани сочинил Томас Густафссон из городка Шёвде, что в 130 километрах к северо-востоку от Гётеборга.

 45-летний застенчивый симпатяга с длинной седой гривой выступает под псевдонимом G:son. Всю свою жизнь он провел в родном городе на юге Швеции. Его фабрика хитов — крохотная секретная студия на первом этаже загородного дома, с клавишными, гитарой и компьютерами. Из окна гостиной открывается вид на завод «Вольво», где работают пять тысяч человек. В том числе его брат. «Поэтому вся наша семья ездит на «Вольво».

Густафссон никогда не стремился покорить мир. Он начинал работать кладовщиком, а в свободное время сочинял песни, играл на гитаре в хард-рок группе. В 1999 году отправил свою первую сольную запись на «Мелодифестивален» — музыкальный конкурс, на котором отбирают исполнителей для участия в «Евровидении». С тех пор он написал 37 композиций для шведских претендентов. И еще 27 песен — по заказу норвежцев, финнов, датчан, латышей, испанцев, мальтийцев, бельгийцев, поляков и румын. В 2012 шведская певица Лорин победила в Баку с его гимном «Эйфория».

У Густафссона нет ни фирменного рецепта, ни стиля, ни концепции. Сочинить хит это как сконструировать шкаф: главное, чтобы все детали были на своих местах.

На этом прагматизме зиждется шведская модель всеобщего благоденствия. Пока в других странах мечтали о мировой пролетарской революции, шведские рабочие выступали за «реальный социализм». Чистые улицы для них были важнее, чем бесконечная классовая борьба.

Когда в 1930-е к власти в Швеции пришли социал-демократы и крестьянская партия, они тут же взялись за строительство бесклассового общества — единого дома, где, по словам премьер-министра, социал-демократа Пера Альбина Ханссона (1932-1936), не должно быть «ни избранных, ни обделенных, ни любимчиков, ни изгоев». В итоге получилось прочное и оригинальное строение, которое потомки обставили демократичной мебелью из ИКЕА.

После Второй мировой из него выросла альтернативная «шведская модель», взявшая все лучшее у социализма и капитализма, ставшая примером не только для соседей по Скандинавии, но и для многих стран мира. В 1960-е, когда во Франции бунтовали студенты, шведы обсуждали налоги, детские сады, группы продленного дня и пособия на образование.

Национальные праздники здесь проходят без пафоса и военных парадов. Например, отмечаемый 6 июня День шведского флага придумал не политик, а филолог и этнограф Артур Хазелиус. В 1893 году его осенило: почему бы не устроить народное гуляние в основанном им этнографическом комплексе и парке Скансен. Летом 2013-го на торжества даже заглянула королевская семья. Перед монархами выступили военный оркестр и рок-группа «Мандо Диао». Король произнес речь о лете и любви, военный оркестр сыграл вечный хит группы АББА Dancing Queen.

Подданные махали бумажными флажками, а потом пировали на траве. Казалось, им нет никакого дела до избрания на престол Густава Васы 6 июня 1523-го и принятия конституции в 1809-м, в честь которых вроде бы организовано торжество. Это был праздник непринужденности и абсолютного доверия. Шведские власти настолько доверяют гражданам, что обходятся без рамок-металлоискателей при входе на мероприятия, которые посещают члены королевской семьи. Хотя, конечно, покушения на премьер-министра Улофа Пальме в 1986 году и министра иностранных дел Анну Линд в 2003 году не забыты.

Об уровне доверия граждан государству говорит и такой факт, как отсутствие привычных контролирующих инстанций. Например, в Швеции нет… конституционного суда. «А зачем конфликтовать-то, если государство хорошее, — говорит историк Ларс Трегорд. — Это где-нибудь в США можно подать в Верховный суд иск против правительства. А у нас это считается антидемократичным. Почему решение горстки судей должно быть весомее, чем мнение всенародно избранной власти?»

И когда в 1990-е годы правительство решило урезать социальные расходы, никто особо не протестовал. Вот только расслоение в обществе стало быстро расти. Гром грянул в мае 2013-го. В пригородах Стокгольма, населенных в основном мигрантами, вспыхнули беспорядки. Продолжались они около недели. Сгорело полторы сотни машин, ущерб составил примерно восемь миллионов евро. Детский лепет по сравнению с беспорядками во Франции, где в 2005-м сожгли десять тысяч автомобилей. Но иностранные обозреватели сразу заговорили о закате «скандинавской идиллии».

На первый взгляд, пригород Хусбю, где начались волнения, похож скорее на уютный городок Буллербю из сказки Астрид Линдгрен, чем на парижские предместья. Традиционные темно-красные фасады, ярко-розовые зимние сады. Вместо граффити — объявления о свободных участках в местном садоводстве. И приглашение в галерею на вернисаж художественного стекла, керамики и акварели.

«Да, здесь не Ирак», — соглашается социальный работник Клас Пальм. У него 22-летний стаж службы в центре по работе с населением на станции метро в Хусбю. «Люди здесь не жалеют денег на мебель, устраивают красивые сады». Возмутители спокойствия — не местные, уверен он.

Конечно, в районе хватает проблем. Безработица — почти 50 процентов, вдвое выше, чем в самом Стокгольме. Но, скорее всего, причина беспорядков — культурный шок, который вызывает у воспитанных в патриархальных устоях мигрантов шведская модель, балансирующая между общественным и частным, коллективизмом и индивидуализмом. Понять и принять ее людям из другой культуры сложно, признает бывший депутат шведского парламента Маурицио Рохас, чилиец по происхождению.

Но профессор Ларс Трегорд не видит причин для беспокойства: «После каждого кризиса говорят: это конец шведской модели. Но она работает еще лучше, чем раньше». И настанет день, уверен он, когда весь мир захочет равенства и независимости, какими сейчас наслаждаются граждане Швеции.

09.04.2015