Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

Korean Air названа лучшей авиакомпанией  для бизнес-путешественников по версии Russian Business Travel & Mice Award. Крупнейший южнокорейский авиаперевозчик выполняет рейсы в Москву, Санкт-Петербург, Иркутск и Владивосток


От Вавилона до Уимблдона

Как открытость, мультикультурализм и терпимость сделали Лондон самым влиятельным городом мира
текст: Анастасия Денисова

На часах уже 11 утра, а Рашид все еще нежится в постели. «Что за привольная жизнь у этого мигранта!» — могла бы подумать его 63-летняя соседка Клара, коренная жительница Лондона. Когда семья Рашида переехала из Стамбула в соседнюю с ней квартиру в восточном районе Хакни, Клара сперва насторожилась: чего ждать от этих турок? Но вскоре прониклась к ним уважением: Клара знает, что Рашид встает ближе к полудню, потому что ложится с первыми петухами. С четверга по воскресенье Рашид переходит на ночной режим: с вечера до утра он закручивает по несколько тысяч лепешек с рубленым мясом, йогуртом и луком для осоловелых жителей и гостей британской столицы. После вечеринок в клубах, посиделок в пабах и барах потоки проголодавшихся полуночников устремляются к главным источникам ночной еды — турецким кебаб-шопам, которых в этом городе, пожалуй, больше, чем «Макдоналдсов».

Это не шутка: за прошлый год турецкие кебаб-шопы пополнили британскую казну на 2,2 миллиарда фунтов, пишет отраслевой журнал «Бритиш Кебаб». По неофициальным подсчетам, одна кебаб-точка приносит владельцу не менее десяти тысяч фунтов в месяц.

А три года назад общественная организация «Центр исследования Турция» учредила ежегодную премию «Бритиш Кебаб Эуордс». На торжественную церемонию в престижном отеле рядом с Биг-Беном собираются депутаты парламента, члены палаты лордов и главы лондонских округов. «Индустрия кебабов внесла существенный вклад в британскую экономику и показала высокую эффективность этой модели малого бизнеса, — заявил премьер-министр Дэвид Кэмерон в послании участникам церемонии в 2015 году. — Кебабы стали такой же частью нашей гастрономической культуры, как фиш-энд-чипс и карри».

Рашид усмехается: британскому правительству понадобился не один год, чтобы признать турок послами доброй гастрономической воли. Еще пару десятилетий назад в «турецкие» районы восточного Лондона — Далстон, Хакни и Сток-Ньюингтон — родители не пускали детей по вечерам. А теперь там модные магазины и дизайнерские студии.

Рашиду вторит Ферхат Дирик, владелец популярнейшего турецкого ресторана «Мангал 2». Уроженец Лондона и обладатель британского паспорта, он говорит на английском без намека на акцент, не стесняясь провокаций в духе Стивена Фрая.

Недавно Ферхат запустил канал своего заведения в «Твиттере», где без зазрения совести перемешивает профессиональное с личным: заметки о преимуществах соуса чили над чесноком перемежаются пороховыми комментариями о миграции и исламских террористах. Например: «Этот город был неплох, пока сюда не наехали все эти проклятые мигранты. Теперь здесь не просто хорошо — здесь о***тельно» (ошеломительно, здорово — прим. Ред).

остроязыкого турка и ему подобных в Лондоне называют «мипстерами» («мусульмане-хипстеры»). Их отличительная черта — не только поиск альтернативной культуры досуга и потребления, но и тонкий надрелигиозный сарказм. «Мипстеры» не только поднимают на смех британскую истерию по поводу ношения или неношения хиджабов, но и между строк объясняют, почему это важно для исламской культуры. Высмеивая стереотипы, они призывают всех, кто «варится» в лондонском котле культур и вероисповеданий, к взаимопониманию.

Все равны, ПокА Честно зарабатывают и платят налоги Королевству — таков «социальный договор» лондонского сосуществования культур. В современной социологии различают как минимум три основных модели интеграции мигрантов: французскую, немецкую и британскую. Как объясняет калифорнийский социолог Роджер Брубейкер, французская модель ставит во главу угла национальность — если переехал в страну «свободы, равенства и братства», то будь любезен стать сначала французом, а потом уже будешь курдом, венгром или индусом. Говори по-французски, пой «Марсельезу» и отмечай национальные праздники.

Немецкая модель, считает профессор социологии Джон Соломос из лондонского университа Сити, требует экономического оправдания переезда в новую страну и помогает мигрантам адаптироваться: их обучают языку, прикрепляют к религиозно-этнической общине и обеспечивают социальными благами наравне с коренными гражданами. Вот только паспорт при этом не дают, оставляя за собой право в любой момент сменить политику.

Британская модель наиболее демократична — она позволяет «новенькому» сохранить свою национальную идентичность, а затем присягнуть на верность ценностям и правилам английского общества. Главнейший постулат — главенство законов над индивидуальными и групповыми представлениями о добре и зле.

Правительство чутко реагирует на любые проявления дискриминации или дисбаланса между диаспорами и направляет общество законами и «рекомендациями». Например, в 2002 году вышел «Акт об образовании», обязавший школы преподавать «фундаментальные британские ценности — демократию, главенство закона, индивидуальную свободу, взаимное уважение и толерантность к разным верованиям». То есть празднуй хоть Хануку, хоть Ураза-байрам, носи хоть хиджаб, хоть косоворотку, но уважай права и личные границы других.

Равновесное сосуществование и терпимость — кислород английского мультикультурализма. Ведь в многоцветном Лондоне, этом «городе тысячи деревень», от любой искры может запылать костер, в котором сгорит общественное благополучие. В 2011-м британскую столицу напугали погромы в не самом благополучном северном районе Тоттнэм. Все началось с попытки полицейских арестовать 29-летнего темнокожего Марка Даггана, предполагаемого участника преступной группировки, которая закончилась смертью подозреваемого.

Его гибель переполошила коммуну: две сотни человек вышли протестовать против полицейского произвола и обвинили власть в расизме — дескать, у «цветных» англичан полиция проверяет документы в пять раз чаще, чем у светлокожих. Беспорядки переросли в пожары и грабежи. Пресса отреагировала на удивление чутко: даже бульварные газеты не стали делать акцент на этническом происхождении протестующих (мол, ямайцы и пакистанцы какие-то!) и писали о них как о британских подданных.

Власти и журналисты сообща упирали на то, что главная причиная погромов — социальное неблагополучие жителей северного Лондона, желание бунтовщиков ограбить магазин никто не связывал с их национальностью или вероисповеданием.

Британская открытость и мультикультурализм уходят корнями в XVI–XVII века, когда движение Реформации в Западной Европе обвинило Ватикан в злоупотреблении роскошью и властью. Король Англии Генрих VII порвал с Ватиканом и провозгласил себя главой Англиканской церкви. В последующие десятилетия английские пуритане, решившие максимально «очистить» англиканское учение от католических таинств и догм, еще больше размыли единство церкви и способствовали процветанию разных оттенков протестантизма.

Впрочем, основу британской толерантности в ту пору подготовила умытая кровью «нетолерантность». Королевская династия Стюартов жесточайше преследовала различные конфессии вплоть до второй половины XVII века. Лишь в 1689 году был принят «Акт о веротерпимости», возвысивший закон над религией. Несовершенный и противоречивый, он по-прежнему обязывал квакеров и баптистов признать короля главой Церкви и отказаться от некоторых постулатов своих конфессий, но взамен позволял представителям разных верований проводить свои богослужения в разрешенных местах.

Кумир нынешних апологетов равноправия — философ Джон Локк писал в 1689 году: «Ни язычник, ни магометанин, ни еврей не должны быть отторгнуты от гражданских свобод и общественных благ из-за своей религии... Библия не требует ничего подобного, и государство, что включает в себя всех людей, что честны, мирны и трудолюбивы, также не требует такого».

Собственно, понятие «толерантность» изначально означало как раз терпимость к вероисповеданию.

Три с лишним века спустя, в 2004 году, тогдашний министр финансов страны Гордон Браун отметил, что именно многочисленные законы и постулаты британской истории сплели ту самую единую нить, ведущую к главному — защите личности от произвола любой власти.

«Выключи музыку рабов, ведешь себя, как обезьяна!» — пожурила однажды на моих глазах группу ямайских школьниц нетерпеливая светлолицая дама средних лет в электричке между Манчестером и Лондоном. Как отреагировал вагон? Несмотря на то, что регги из мобильного телефона уже полчаса грохотал на всю мощь (девочки с косичками-дредами включили музыку через динамик), и немало пассажиров недовольно поджимали губы, все дружно осудили… именно расистку. Сперва один джентльмен заступился за школьниц, затем его поддержала пара азиатской внешности, после чего мужчина с французским акцентом напомнил: «Вы не имеете права никого унижать по расовому признаку. Извинитесь перед девушками». Провинившаяся дама хмыкнула — и вышла на следующей станции. А карибские меломанки выключили музыку.

Такие зарисовки — типичное проявление британского мультикультурализма. «Мы настолько напуганы ужасами нацизма времен Второй мировой, что навсегда зареклись делить людей по религиозному или расовому признаку, — рассказывал мне журналист «Гардиан» Стивен за пинтой пива. — Толерантность вшита в наше образование, культуру дебатов и общественных приличий».

Золушки бывают разные. Офис премьер-министра на Даунинг-Стрит то подстегивает антимигрантские настроения, то поддерживает приезжих «золушек».

По данным социологических опросов, половина британцев всерьез обеспокоены, что мигранты посягают на их рабочие места и с утра до ночи стоят в очередях за социальными пособиями. Приезжий из страны ЕС может претендовать на пособие по безработице (72 фунта в неделю), пособие на ребенка (всем семьям вне зависимости от дохода выплачивается 20 фунтов за старшего и 13 за каждого последующего), пособие на ребенка малоимущим семьям (порядка 65 фунтов в неделю за ребенка), пособие по инвалидности (от 21 до 82 фунтов в неделю), послабления в налогах, бесплатную систему здравоохранения и возможность получить социальное жилье.

По британским законам, каждому члену семьи положена своя комната, поэтому многодетные семьи могут подавать заявки на многокомнатные апартаменты. Причем власти должны предоставить их в том районе города, где семья жила последние несколько лет, будь это даже фешенебельные Найтсбридж или Ноттинг-Хилл в Лондоне.

Отказ предоставлять эти социальные пособия приезжающим — один из главных пунктов в переговорах между Британией и ЕС. Правительство Кэмерона не собирается закрывать границы, но хочет существенно урезать льготы для граждан ЕС.

По новому плану, за который население страны будет голосовать на референдуме 23 июня, мигранты из Евросоюза получают право на льготы только через семь лет после переезда. При этом, согласно ежегодным докладам Управления бюджетной ответственности Великобритании — независимого бюро, анализирующего перспективы финансового рынка, — мигранты нужны стране для финансирования социальных проектов правительства на грядущие десятилетия.

Самый лакомый иностранец для английской Короны — энергичный образованный предприниматель, который вихрем ворвется в Лондон, сгенерирует за десяток лет немалую прибыль, а потом отправится на раннюю пенсию на побережье родной Сицилии или в апельсиновые рощи Валенсии.

Позитивный подход разделяет и профессор Университетского колледжа Лондона Кристиан Дустманн, опубликовавший два года назад масштабное исследование на тему мигрантов. Экономисты подсчитали, что мигранты из стран Евросоюза с 2004-го по 2011 год пополнили британский бюджет на пять миллиардов фунтов.

Впрочем, не каждой «золушке» одинаково рады при дворе. Если золотоносных турок с их кебаб-шопами и пакистанцев с ночными ларьками парламентарии носят на руках, равно как и итальянских финансистов или венгерских программистов, то, например, малообеспеченных и не очень предприимчивых румын все настойчивее пытаются выдворить из страны.

«Я впервые приехала сюда на работу в 1990-е, — рассказывает 40-летняя румынка Алекса. — После волны жутко негативного отношения к моим согражданам, поднявшейся в начале 2000-х,я уехала и вернулась только в 2007-м. И что же — агентство, у которого я снимаю квартиру, требует британского поручителя, в поликлинике мне шепнули, что не принимают румынских пациентов, а в банке сказали: «Мы не работаем с румынскими клиентами». Я заплатила десятки тысяч фунтов налогов и не просила ни пенса из казны. У меня есть английские друзья, но я впервые задумалась о своей безопасности в этой стране — только из-за того, что я «не той» национальности».

Выходцы из восточноевропейских стран служат «маяками» для антимигрантской истерии в желтой прессе. Таблоиды то и дело публикуют на первых полосах статьи о том, как рабочие места «уплывают» к мигрантам из Софии и Бухареста, изображая их едва ли не табором голодранцев.

На самом деле мигрантский поток из Восточной Европы по доле магистров и полиглотов даст фору населению какого-нибудь промышленного города в Уэльсе, однако коллективная психика метрополии, очевидно, требует броских «козлов отпущения».

«Мигранты» или «экспаты»? Профессор социологии университета Амстердама Гайн де Гас напоминает, что в «мигрантском вопросе» есть как минимум два крае­угольных термина: «мигрант» и «экспат». Едва различимые по сути, они несут совершенно различную эмоциональную нагрузку.

«Граждане ЕС, переехавшие за пределы той страны, где родились, любят именовать себя экспатами, хотя они, конечно же, мигранты. «Экспат» используется как классовое определение, которым привилегированные переселенцы из богатых стран отделяют себя от бедных малообразованных и вроде как не заслуживающих должного уважения «мигрантов» — исполнителей грязной и плохо оплачиваемой работы». — говорит Гайн де Гас.

В этом году в Соединенном Королевстве вступил в силу закон, который не коснулся обладателей паспортов стран ЕС, но поверг в ужас всех остальных приезжих, в том числе выходцев из СССР. Закон гласит, что если человек за пять лет жизни в Великобритании не сумеет получить зарплату в 35 тысяч фунтов в год (до уплаты налогов), то его попросят покинуть страну.

Раньше система выдачи разрешений на работу, а затем и вида на жительство, строилась иначе: за каждый особенный навык, ступень в образовании или редкий опыт кандидату начисляли «очки», и принимали решение о выдаче документов по общему количеству этих «очков».

Чем образованнее, талантливее и уникальнее был иностранец, тем большей любовью проникалась к нему Британия. Научная степень и признание в артистических кругах давали едва ли не столько же оснований для получения британского паспорта, сколько и увесистый счет в банке. Теперь же Соединенному Королевству угодны только «золотые тельцы».

Между тем определять себя через «лондонское» гражданство — одно из самых модных поветрий XXI века. Москва не Россия, а Лондон не Великобритания, скажет любой, кто побывал за пределами больших столиц больших держав. Именно поэтому этот новый Вавилон — такое манящее место.

«Уже в X веке Лондон населяли цмирские бритоны и бельгийцы, осколки галисийских легионов, восточные саксонцы и мерцианцы, датчане, норвежцы и шведы, франки, джуты и англы, которые перемешались и установили новое племя «лондонян», — пишет историк-экономист Питер Эйкройд.

Этот постоянный обмен талантами, идеями и разными национальными подходами к бизнесу и коммуникации несут прямую экономическую выгоду бюджету. С этим соглашаются даже британские парламентарии в официальных докладах палаты лордов. «Жареную рыбу завезли на остров евреи, картошку фри — французские гугеноты, а Британия собрала из них свое классическое блюдо «фиш-энд-чипс»... А в крикете британские спортсмены преуспели благодаря использованию пакистанского приема «реверс свинг», подачи с подкруткой», — подтверждают исследователи уважаемой общественной организации «Джозеф Роунтри Фаундейшн», которая исследовала проявления и причины британского мультикультурализма.

Британия в целом и Лондон в частности всегда были открыты к «перекрестному опылению» культур и, в отличие от Парижа или Рима, исторически лишены высокомерного отношения к чужакам. Две тысячи лет назад здесь топтали сандалиями траву римляне (в окрестностях Лондона до сих пор сохранились их бани с колоннами и статуями Минервы), а потом возводили Стоунхендж кельты. История Лондона — общая и ничья, и уже не найти границ, где заканчивается влияние одного этноса и стартует другое.

Сегодня это смешение акцентов и привычек (кому наперсток эспрессо, а кому — чашу кокосового молока с корицей) в пространстве единой «переговорной» не раздражает участников, а запускает инновации и обновляет подходы к бизнесу. Лилиана Тамбери, хозяйка популярной тосканской траттории в лондонском районе Ислингтон, начинала карьеру в ресторанах Джейми Оливера и пабах зажиточного Челси. Хваткая и изобретательная, она научила англосаксов зарабатывать на... итальянской муке:

«В престижном пабе, в котором я работала, шеф упирал на блюда из мяса и рыбы, но это не эффективно с точки зрения бюджета. Я предложила ввести в меню домашние ньокки и пасту. Себестоимость мизерная: мука, яйца и вода. Но паста, сделанная своими руками, с тщанием и любовью, обретает особую ценность. Блюдо из домашней пасты с баклажанами и пармезаном можно продать за 12–15 фунтов, прибыль колоссальная! Мои меню приносили 75 процентов чистой прибыли».

Успехи Лилианы в оптимизации кулинарных бюджетов донесли славу о ней даже до сети пиццерий «Пицца Экспресс» — непритязательных заведений со стандартным набором итальянских блюд. Для них затейница Тамбери придумала промежуточное меню:

«Они пригласили меня как консультанта для «перезапуска завтраков» и привлечения публики в промежуток между обедом и ужином, — рассказывает Лилиана. — Я предложила идею «неаполитанского киоска»: с часу дня и до пяти-шести вечера ресторан работает с окошком на вынос, в котором продаются ароматные мини-фокаччи с розмарином, «пиццетты» на два укуса, брускетты с помидорами и органическим оливковым маслом, виноградный хлеб и мини-круассаны — можно ухватить за три фунта вприкуску к своему кофе (еще три фунта, итого шесть с носа) и заморить червячка в ожидании ужина. Вместе мы поменяли и концепцию завтрака. Теперь с 8:54 утра гости налегают на итало-американский сэндвич «по-бой» — между двумя свежеиспеченными горячими булками зажаты ломти моцареллы, томатов, рукколы и первосортной ветчины».

Сотни тысяч таких же, как Лилиана, носителей разных культур трудятся на ниве лондонской экономики, изобретая новые способы удивить местную публику, а значит — заработать. Мультикультурный гений мэра Лондона Бориса Джонсона всячески поощряет смешение культур в столичном Вавилоне. Его стратегический замысел оказал прямое влияние даже на... календари. Русских корней Борис, правнук черкески с Кавказа, уже который год без страха и упрека отдает Трафальгарскую площадь на откуп разномастным диаспорам. В феврале здесь реет красными знаменами китайский Новый год, в марте выпекают блины на русской Масленице и опрокидывают пинты пива ирландцы в зеленых цилиндрах на кутеже в честь дня Святого Патрика. В апреле свой Новый год отмечают сикхи — и так вплоть до еврейского фестиваля Симча в сентябре и индуистского праздника огней Дивали в октябре.

Для городской экономики все эти празднества — прежде всего дополнительная прибыль. Наряду с традиционными праздниками, стимулирующими траты в ресторанах и магазинах (Рождество, Пасха, день Святого Валентина), каждый лондонец может примкнуть и к «чужим» поводам для веселья. А значит — выложить еще пару купюр за «специальное меню к Дивали», попробовать сезонный «масала-чай», купить набор «приготовь-китайский-ужин-сам» в супермаркете или поддаться искушению и приобрести зеленую майку, тяжелую пивную кружку и магнит со смешным слоганом в день Святого Патрика.

Индустрия потребления работает на полных оборотах — только успевай налетать, падкий на экзотику лондонский консьюмерист.

Сила хипстерской бороды. «Музеи созданы благодаря мигрантам и для мигрантов ради развития свежих перспектив, идей, задумок и навыков, которые они привносят в культуру, — поет осанну мультикультурализму Мартин Рот, глава самого престижного арт-музея столицы V&A. Коренной немец, прежде возглавлявший музеи Дрездена, он позволил переманить себя на Туманный Альбион и вовсю ратует за отказ от национального снобизма. — Нигде в Европе вы не найдете столько «Европы», как в Лондоне. Мы показываем, что любой национальный подход имеет свой вес, но культура не терпит изоляции. Мы собираем перспективы воедино, чтобы ценить Европу во всем разнообразии, непрекращающейся эволюции и уверенном единстве».

Преобразовать поэзию Рота в финансы помогает теория американского экономиста-географа Роберта Флориды, обнаружившего прямую связь между творчеством и... деньгами. По его мнению, представители творческих профессий любят сгустки дизайна, новаторства и искусства и поэтому предпочитают селиться в мультикультурных районах с их новыми веяниями, заведениями и привычками. За ними тянутся работодатели, начинающие открывать офисы в таких районах. Потом к потоку примыкают коммерческие компании, припечатываюшие улицы торговыми центрами, сетевыми кафе. После этого цены на жилье достигают космических высот, выметая богемных «первопроходцев» из района.

Ведь зарабатывает креативный класс по-прежнему немного. Из-за колоссального притока первоклассных кадров ключевые галереи и музеи Лондона назначают своим кураторам минимальные ставки, предлагая им работать то ли «за имя», то ли «за орешки», как шутят местные арт-таланты. Водитель автобуса получает в год больше автора выставки в «Тейт Модерн».

Апломб лондонской классической и инновационной культуры создает важную рамку для брендирования города. Инвесторы со всего мира, шейхи и олигархи, отпрыски китайских «новых богатых» и европейских «старых денег» приезжают в Соединенное Королество за престижным образованием и дорогущими особняками, офисами и апартаментами.

В 2014-м вложения в коммерческую недвижимость города достигли 20 миллиардов фунтов, и три четверти из них приходились на иностранные деньги. Как говорил в интервью «Форбс» в 2014 году Сергей Гречишкин из агентства «515 Кэпитал», «недвижимость в Лондоне напоминает инструмент с фиксированной доходностью», она ликвидна и быстро окупается. Появляющиеся на рынке новые офисные пространства (по десять миллионов фунтов за здание) распродаются за рекордные одну-две недели, цена квадратного метра коммерческой недвижимости растет на 17–19 процентов в год.

При этом рынок ловко диверсифицирован: брендированные как обиталище высшей финансовой и интеллектуальной касты угодья Челси, Ноттинг-Хилла и Хэмпстеда, альтернативная панк-экономика Кэмдена и Хокстона, этнический нон-конформизм Олдгейта и Брикстона создают веер вариантов — на любой спрос лондонский рынок недвижимости выдает лакомое предложение.

Высшее образование для себя и детей добавляет еще 40–50 тысяч фунтов с человека к «счету» высокой лондонской жизни. Цена трехгодичного бакалавриата для гражданина Евросоюза — девять тысяч фунтов в год, А для студента из-за пределов Евросоюза тариф возрастает до 16 тысяч в год.

Примерно столько же стоит магистратура: девять-десять тысяч фунтов в год для «своих» и около пятнадцати тысяч — для «чужих».

Не говоря уже о том, что в наиболее престижных университетах к цене поступления надо добавить ставки преподавателей, которые подтянут поступающего у уровню Оксфорда, Кембриджа или Лондонской школы экономики. Расходы на год такой специализированной подготовки сопоставимы со стоимостью автомобиля.

«Лондонский финансовый котел не зря сравнивают с Уимблдонским турниром, — объясняет привлекательность британской столицы для бизнеса финансовый аналитик Паоло Кинегини. — По аналогии с культовым теннисным состязанием, Великобритании не нужно гнаться за победами своих теннисистов, чтобы турнир считался успешным. Она предоставляет корт, трибуны, престиж и общие правила, на которые, как на мед, слетаются лучшие игроки мира. Так и в мире финансов: каждая международная компания держит головной офис в Лондоне, без этого нельзя».

Почему именно столица Великобритании так манит к себе бизнесменов? Здесь нет предубеждений против оттенка кожи и акцента, зато есть общий язык и открытая, четко регулируемая система сделок» — в отличие, к примеру, от  итальянских банков, в которых действует негласное правило брать на менеджерские и топ-позиции только соотечественнипков.

А французы, как шепчут в коридорах лондонских небоскребов, идут в своей нетолерантной щепетильности еще дальше: в резюме каждого кандидата должна быть фотография, а также адрес и индекс района, в котором он проживает. Изучив фотографии соискателей, французсие компании отфильтровывают тех, кто недостаточно «бел» лицом, а по индексу отметают неблагополучные «аррондисманы», с грохотом захлопывая дверь перед талантами из криминальных предместий.

«В Лондоне все иначе: если ты хорош, то не имеет значения, как ты ставишь ударение и что разогреваешь в офисной микроволновке — карри или паэлью. Приноси доход, играй по общим правилам, и ты в деле», — заверяет Кинегини. Его слова подтверждает ключевое мировое консалтинговое агентство «Делойт»: в 2016-м Лондон обошел Нью-Йорк по количеству предлагаемых вакансий в финансовой сфере и многонациональности кадров (95 национальностей). Всего за три года Сити и Канари-Ворф предложили рынку 235 тысяч топовых рабочих мест, упрочив статус британской столицы как центра «мягкой силы», нутряного штаба влияния на прочие финансовые хабы планеты. По данным агенства «Делойт», специалисты с лондонским опытом работы или образованием ныне работают в 134 странах мира, в то время как выжившие в Нью-Йоркском финансовом чистилище разъехались по 120 странам.

Как бы ни ломали копья ксенофобы в парламенте, осторожные журналисты и паникующее временами население, «лондонский эффект» мультикультурализма, как отмечают аналитики британского журнала «Экономист», только разрастается с годами. А с недавних пор даже распространяется, как инфлюэнца, по окрестной Англии. В небольших городах в часе езды от столицы, вроде Милтон-Кинс, или более крупных центрах, вроде Кента, доля разноязыкого разноцветного населения за несколько лет утроилась. Спасаясь от кусачих лондонских цен, мультикультурные мигранты растекаются и за пределы мегаполиса, принося с собой в малые города азарт, молодость, образованность и гибкость.

Толерантность для Лондона — это валюта, которая устойчивее фунта стерлингов. В нервозной глобальной кутерьме идеологи Ее Величества предлагают самую базовую психологическую ценность — принятие. Не зря государственная международная образовательная организация «Британский совет» в своем докладе трактует «мягкую силу» как «взаимность и искреннее понимание между собеседниками»: на берегах Темзы аккуратно слушают и вглядываются в каждого вновь прибывшего, чтобы понять, какую пользу (читай, доход) он может принести. Эксплуатация? Возможно. Но есть в этой коммуникации и джентльменский уговор: в ответ Британия держит слово и честно воздает мультикультурным мигрантам спокойствием и достатком за усилия и таланты. Башню лондонского Вавилона крепко цементируют общий высокий уровень жизни и гибкое отношение к различиям. Пока идет поток кебабов, завозятся кубинские скульптуры и закрываются, пусть и с грамматическими ошибками, многомиллионные сделки в Сити, Ее Величество может спать спокойно.

26.05.2016