Когда мужчины выходят из бараков, дует ветер. На дворе еще ночь, брезент бьется в оконных проемах. Остров лежит во тьме. Где-то в потемках слышен щебет птиц. Здороваясь сквозь зубы, сквозь толпу сонных рабочих идет бригадир. Перед началом рабочего дня мужчины наслаждаются остатками ночной прохлады.

Луис Пруденсио смотрит в сторону моря. В темноте вода кажется черной патокой. Взглядом он пытается найти горизонт. «Жарко будет сегодня», – говорит он.

Ну вот и пора на работу. Торопливый завтрак, стакан кофе на человека. Отряд за отрядом рабочие выходят на тропу, которая ведет к птицам. Огни лагеря медленно исчезают за их спинами.

Гуаньяпе-Норте – особенный остров в Тихом океане у побережья Южной Америки, омываемый Перуанским течением (течением Гумбольдта). Это кусок скалы без земли и воды.

Здесь ничего не растет. На географических картах остров выглядит как недоразумение, как пятно посреди моря. 08 градусов 32 минуты южной широты, 78 градусов 58 минут западной долготы. Но это охраняемая территория – здесь запрещено швартоваться и ловить рыбу.

 

Особенность острова Гуаньяпе-Норте в том, что десять лет здесь имеет право жить один-единственный человек. На одиннадцатый год на остров высаживаются сотни рабочих.

В темноте мужчины разбирают орудия труда. Те, кто идет к насыпи, берут лопаты. На скалах понадобятся щетки и кирки, на канатном подъеме – цепи и подвесные тележки. В темноте ночи грохочет железо.

Луис Пруденсио с другими бригадирами стоит в стороне. У него здесь большой авторитет. Луис знает, что такое добыча гуано. Ему 51 год, 30 из которых он добывает птичий помет. Так же, как до него делал его отец.

Бригадиры переговариваются между собой тихими голосами людей, знающих свое дело: что сегодня предстоит сделать, где, когда. Но это, скорее, церемония, чем необходимость. Они ведь и так точно знают, что им предстоит. Молча они возвращаются к своим бригадам. Сыновья Луиса Пруденсио нахлобучивают на головы капюшоны из мешковины.

 

Этот остров уникален. Его омывают холодные воды течения Гумбольдта. Вода здесь такая холодная, что в регионе сформировался особый засушливый климат, который только ужесточается палящим солнцем. Словно в обмен за это течение Гумбольдта несет корм для птиц на север: на суше ничего не растет, но в море – настоящее раздолье. Здесь плавают анчоусы, скумбрии, сардины. Стаи пеликанов, олушей и бакланов в небе отражают природное разнообразие в воде.

Птицы гнездятся на острове, оставляя после себя – не считая трупов своих сородичей – тонны помета. Засуха делает из него едкую смесь из азота и фосфорных соединений, оксида калия и негашеной извести. Его название – одно из немногих слов, которые мир позаимствовал из языка инков: «гуано».

Каждый, кто ступает на остров, в эту империю птиц, воспринимает вонь гуано по-своему. Охотникам она напоминает запах гнилого мяса из капкана, собаководам – зловонное дыхание гончей, фермерам – навоз.

Эта вонь хороша тем, что она притупляет чувство обоняния, говорят рабочие. Потому что после трех дней здесь уже вообще ничего не ощущаешь. Большинство из них здесь уже три месяца.

Они шагают в пыли. Перед ними в темноте волнами взлетают птицы, их крики уносит ветер. Люди идут по тропинке до самого склона – отвесной скалы, в конце которой, далеко внизу – море. Земля пружинит под ногами на каждом шагу.

Никто не знает, когда именно человечество начало добывать гуано. Первая запись в архивах фирмы, которая занимается пометодобычей на Гуаньяпе-Норте, сделана в 1851 году. Но на некоторых островах загаженного архипелага археологи нашли приспособления, датированные эпохой предков инков.

Известно одно: на засохшем помете можно делать большие деньги. В XIX веке гуано было стратегическим сырьем Перу, спрос на удобрение рос по всему миру. Птичий помет был в те времена так важен, что США в 1856 году издали закон, по которому американские граждане могли брать в свое владение любой бесхозный остров, если там гадили птицы.Читать дальше >>>