Один взгляд на карту, и многое проясняется: справа Азия, слева Европа, посередине Босфор — путь из Черного моря в Средиземное. За обладание им сражались и гибли народы. Участь города — быть последним форпостом, осколком империи, сначала римской, потом византийской, а потом и османской. Кажется, что 1700-летний Стамбул, почти что ровесник «новой эры», не может исчезнуть. Как феникс, он навсегда обречен возрождаться из пепла.

Лучше всего здесь весной. Весенний Стамбул — это город надежды. Весенний Стамбул прекраснее тысяч весенних городов. Нет ничего более умиротворяющего, чем раннее стамбульское утро, когда с восходом солнца пустой город пробуждается под гудки пароходов и крики птиц. В воздухе разлит запах чего-то знакомого — быть может, это запах булыжных мостовых, нагретых солнцем. Может, это благоухают кипарисы и тюльпаны. А еще пахнет лукумом и соленым морем.

Если искать в городе центр, то им станет вода, разделяющая континенты трещиной Босфора. В четвертом веке император Константин при переезде из Рима в крошечный Византий решал ту же задачу, что и Петр при строитель­стве Петербурга: он рубил окно, только не в Европу, а в Азию. Рискованная идея построить столицу на границе империи, вероятно, предполагала, что империя расширится от края, как минимум, еще на такое же расстояние. Надежды Константина не оправдались, но неприступный город много веков держал «окно» закрытым, предохраняя Европу от орд степных кочевников.

Вода дарит городу главную надежду. Вода — это мост (а иногда и ров — как посмотреть) между Западом и Востоком, христианством и исламом. Без воды не понять Стамбула. Она — текучая, ускользающая, отрицающая любую форму. Она — метафора Востока, апофеоз двусмысленности, поэма неясности. Именно вода делает город подходящей авансценой для кошмарного сна или сказок Шахерезады. Вода — причина богатства страны и повод для постоянного раздора.

Через пролив — из Европы в Азию, в Кадыкёй или Ускюдар — можно за 20 минут перебраться паромом. Паром — такой же полноправный городской транспорт, как трамвай или метро, даже жетон на него стоит столько же — три лиры. Переправа по Босфору — это шанс почувствовать, что в сердце древнего города живет свобода буйного моря. В дни, когда дует лодос, южный ветер из Сахары, течения в проливе опасно изменяются, и тогда море напоминает, что у него нет ничего общего с амстердамскими каналами или прирученной Невой. Оно своенравное, коварное и грозное. Может, поэтому стамбульцам так нравится кормить хлебом чаек — этих буревестников свободы, приносящих городу приветы океан­ских штормов. Чуть ли не на каждом пароме встретишь пассажира с большими пакетами хлеба, закупленными специально для поездки. Чайки, гомоня, на лету подхватывают куски и плотными стаями следуют за кораблем.

В городской акватории царит ужасающий хаос: паромы снуют между частями города, лишь чудом не налетая на хлипкие рыбацкие лодки и прогулочные катера. Не говоря уже о танкерах, следующих из Новороссийска с грузом нефти, российской и казахской. Около 130 судов ежедневно плывут по Босфору транзитом — у проливов теперь международный статус, что туркам очень не нравится. Не только с политической точки зрения, но и потому, что танкеры иногда сталкиваются, выливая в море тонны нефти.

В азиатской части города, в районе Ускюдар, — грязновато и шумно. На пристани толчея: отсюда в разные стороны устремляются автобусы и маршрутки. Здесь много мечетей и старых кладбищ. Но чем дальше от моря, тем больше редеют людские толпы. Азиатская медина уступает место дачной, упорядоченной и какой-то очень европеизированной окраине: розовым кустам, уютным газонам и детским площадкам с качелями, всегда занятыми ребятней. Район Кадыкёй, к югу от Ускюдара, просторный и респектабельный. Здесь букинистические лавки перемежаются со старинными османскими особняками и кондитерскими. В них готовят капучино, и можно хоть весь день мечтательно шуршать страницами, перелистывая толстые фолианты, в точности как в тихом женевском кафе.Читать дальше >>>