В XII веке у Смоленска были все шансы стать тем, чем в итоге стала Москва. В городе жили 30 тысяч человек — в тогдашней Флоренции всего двадцать. Великий Новгород — не намного крупнее. Каменных храмов в Смоленске строилось больше, чем в любом другом городе Руси. Сохранилось три: церковь Михаила Архангела (Свирская), церковь Петра и Павла на Городянке и церковь Иоанна Богослова. Смоляне торговали с Ригой, с «немецким берегом». Стало быть, были грамотные и неленивые. Жить собирались крепко, строили основательно. Были известны миру. Еще в середине Х века византийский император Константин Багрянородный, составляя наставление сыну-наследнику «Об управлении империей», упоминал Смоленск, называя его Милиниска. В то время ни одна из дошедших до нас смоленских церквей еще не построена, да и великий князь Киевский Владимир Святославич еще не принял христианство, пусто на берегу Москвы-реки, только-только затевает Священную Римскую империю Оттон I. Войти в византийскую литературу — впечатляющее начало для городской карьеры!

Политические амбиции средневекового Смоленска были тоже куда как серьезны. До битвы на Калке смоленские князья не раз княжили и в Киеве, а бывало, владели сразу и Киевом, и Новгородом, и Галичем. «Великий город с областной судьбой» — это не про Смоленск?

Обидно мало сохранилось от той эпохи. Три церкви, полтора десятка фундаментов. Это остатки того, что строилось на века, что должно было противостоять времени — и не смогло. Что ж говорить о вещах более хрупких, о том, что держали в руках, во что одевались, из чего ели-пили. О чем судачили, чему удивлялись, над чем смеялись… О чем говорили средневековые смоляне, уже не узнать, но и кроме вечного — погода, дом, хозяйство — должны были быть у них и иные темы для разговоров: торговые люди — любознательные.

Наверняка говорили про Ригу и немцев, про Константина Багрянородного и греков, про веру христианскую, про технологию строительства столпообразных храмов, принесенную мастерами из Полоцка. Может, кто-то что-то и записывал, или собирался, или мог записать… В 1230 году случилось землетрясение, затем два года  — мор, когда счет мертвецам шел на тысячи. И сразу вслед за тем, в 1232 году, полоцкий князь Святослав Мстиславич штурмом взял Смоленск. Резня, убийства, гибель многих сопротивлявшихся горожан. Голод и мор — дело обычное, особых описаний от летописцев не заслужившее, а вот о делах политических кое-что в текстах осталось.

Хроника Быховца, литовско-белорусская летопись, сообщает: «В ту же зиму князь Святослав Смоленский вступил в соглашение с князем Андреем Полоцким. Он пошел в Литву, а князь Святослав — к Орше, и много зла причинили христианам, поступая не по-человечески и не по-христиански: мучили христиан, собирая запирали в избах и зажигали, а иных хватали, и, приподняв большие хоромы, клали пленных под стены головами и зажимали, а о иных различных нехристианских муках из-за великого страха не пишу: ни Антиох Ассирийский, ни Юлиан Отступник так народ не мучили».

Так оборвался первый взлет Смоленска. Тот, кто не погиб во время землетрясения, не умер от голода и мора, не был зарублен воинами Святослава, встретил новую напасть — на Русь шли монголы. И хотя сам город почти не пострадал, прежним Смоленск уже никогда не станет.

Таких «Атлантид», пропавших миров, в мировой истории — полным-полно. Было, да пропало. Могло бы стать, да не осуществилось. А то, что состоялось, не нашло себе описателя, своего Тацита или Светония. Злодей Святослав Мстиславич и противостояние ему горожан  — сюжет для Шекспира или для того безымянного хрониста, у которого смоленский Шекспир мог бы взять эту историю. Но, видно, тот, кто мог бы сложить песню, там же и пал со стрелой в груди. Весь домонгольский Смоленск — что град Китеж: поди, угадай, каким он был, по трем сохранившимся зданиям. А какими были люди — и вовсе не представить. Вот Климент Смолятич, первый русский богослов, — не из Смоленска ли родом? Может, да, а может, и нет. Темна вода, и письмена молчат.Читать дальше >>>