В Еврейском квартале Будапешта есть перекресток, где пешеходам невозможно не задержаться хотя бы на минуту. Они и задерживаются, и стоят, разинув рот, глядя на большую настенную роспись. Правда, минута-другая обычно уходит на то, чтобы осознать: и окна, и черепичная крыша, и рабочие, эту крышу ремонтирующие, и крадущаяся по карнизу кошка — нарисованы. Как и овощная лавка, и ее хозяйка Жужанна, но об этом речь уже шла.

Выше овощной лавки нарисован балкон, а балконе — тетушка цветы поливает, дядюшка газету читает. Если повезет, можно увидеть, как на настоящий балкон рядом стоящего дома выходят они же — но настоящие. И приветствуют прохожих, не хуже королевы Елизаветы с принцем Филиппом.

А если повезет по-настоящему, можно увидеть, как тетушка с нарисованного балкона выходит из подъезда. И попросить ее показать подъезд, что она сделает незамедлительно и с удовольствием, ведь так, прямо на первом этаже, рядом с почтовыми ящиками, развернута организованная жильцами выставка — про человека, который жил в этом доме когда-то.

Звали его Реже Шереш, с ударениями на первый слог. Трудновыговариваемое венгерское имя ограничивает его славу пределами страны, хотя сочиненная им песня известна всему миру.

Рассказывают так. Реже Шереш в тридцатые годы прошлого века работал пианистом в ресторанах Пешта. Дольше всего — в ресторане «Кишпипа» («Маленькая трубка») на улице Акации, в двух шагах от этого дома. Немного сочинял. Одна песня, «Еще одну ночь…», даже была записана на пластинку в 1925-м тиражом в 16 тысяч экземпляров. Автору тогда было 36. Другая песня «Кто была та дама…» стала особенно популярна среди публики попроще. Стонет скрипка, грустит певец… Вполне ресторанная песня, жестокий романс эпохи джаза. Знаменитым же Шереша сделала песня «Мрачное воскресенье» (венг. Szomorú vasárnap, англ. Gloomy Sunday). Он написал ее в 1933 году, и слова и музыку — о том, что «все проходит».

Песню услышал репортер криминальной хроники из газеты «Восемь часов» Ласло Явор. И предложил собственный вариант текста. С «мрачным воскресеньем», «сотней белых цветов», «траурной вуалью» и «гробом». Реже спел ее раз, спел другой… Публика пришла в восторг. В интервью одной из будапештских газет в декабре 1956 года, композитор рассказывал, что как-то за вечер сыграл ее «раз двадцать-тридцать».

И тут пошли плохие новости. Поступило сообщение, что некая девушка-горничная покончила с собой, и у тела нашли листы с нотами песни. Прошла неделя, выстрелил себе в голову советник министра финансов, и рядом с его прощальным письмом — снова ноты «Мрачного воскресенья». Потом последовали известия из Берлина, Нью-Йорка, Рима, Лондона... Дальше за дело взялись газетчики, и теперь уже трудно сказать, действительно ли все тогдашние отвергнутые влюбленные и отчаявшиеся неудачники уходили на тот свет под мелодию Реже Шереша или пресса несколько преувеличивала роковую роль песни. Но случаев таких оказалось вполне достаточно, чтобы за «Мрачным воскресеньем» прочно закрепилась репутация «песни самоубийц».

Здесь надо представить себе то время — далеко не самое веселое. Первая мировая война закончилась, навсегда отодвинув в прошлое «прекрасную эпоху» и оставив после себя двадцать миллионов трупов и руины четырех империй. Для жителя Будапешта, каким был Шереш, положение осложнялось еще несколькими обстоятельствами: государственного, национального, личного масштаба.

Первая беда была общегражданская, и называлась «Трианон». Название этого версальского дворца в Венгрии трактуется как «трижды нет». Дело в том, что после подписания странами-победительницами Трианонского договора 1920 года Венгрия потеряла две трети территории. Это была катастрофа, и воспринималась именно так. Страна погрузилась в траур, в школах каждый день начинался с молитвы о воссоединении родины. На полтора десятилетия приспущены все официальные флаги в Будапеште, в одночасье ставшем столицей втрое уменьшившейся страны.Читать дальше >>>