Новости партнеров


GEO приглашает

Летний фестиваль комедий «Итальянские истории» — продолжается в новом сезоне. Откроется он премьерой комедийного блокбастера — «Захочу и соскочу. Мастер-класс» Сиднея Сибилии с Эдоардо Лео и Гретой Скарано в главных ролях


GEO рекомендует

Чайник VITEK VT-7051 прозрачный, как вода, поэтому будет гармонично смотреться на любой кухне. Дополнительное преимущество модели — сертифицированный английский контроллер Strix. Благодаря ему чайник проходит не менее 3 000 циклов закипания и может прослужить в пять раз дольше обычного


Новости партнеров

Курсы лезгинки

Может показаться, что внутри Дагестана больше невидимых границ, чем во всей шенгенской зоне. Северная и южная части горного села могут говорить на разных диалектах, которые в соседнем ауле не поймут вообще. Традиции укрепляют эти границы и разделяют людей, а ислам, наоборот, объединяет их
текст: Борислав Козловский
фото: Михаил Мордасов

В кафе «Лондон» в самом центре Махачкалы, между проспектом Имама Шамиля и парком Ленинского комсомола,  — все как в Европе. И красная телефонная будка у входа, и журнал «Форбс» на стойке, и плетеные кресла во дворе, и кожаные диваны внутри. Психолог Замира Идрисова, ведущая местной телепередачи «Другое Я», по вторникам устраивает здесь свои семинары — что-то вроде сеанса групповой психотерапии с элементами ток-шоу.

Три десятка гостей расселись группками. Кого здесь только нет: и бывший диктор программы теленовостей, осанистый седой джентльмен, и дюжина бизнесменов. И даже единственная женщина в традиционном платке — создательница схемы по продаже дорогой антипригарной посуды: у нее три сотни подчиненных, она не ходит в мечеть и ездит в Норвегию без мужа — заниматься активным отдыхом.

Тема сегодняшней встречи — «Как дать отпор манипуляторам». Пример: «Ты куда-нибудь собралась, а тебе звонит тетя и говорит, что у нас свадьба, срочно приезжай, поможешь готовить лепешки. Как быть?»

Девушка с мелированными волосами и открытыми плечами в ослепительно-изумрудном платье решительно предлагает: «Загляните в свою внутреннюю богиню. Она лежит на шезлонге у моря». Отказать тете? Неслыханное дело в мусульманской республике, где правят традиции, а не мода на эмансипацию.

На своих курсах Замира Идрисова учит людей реагировать иначе, чем это было принято веками. Но на словах отказаться проще, чем на деле. Одно дело — курсы в кафе, другое — реальный разговор с родственниками. И вообще, никаких шезлонгов на пляжах Махачкалы нет.

Море настолько не вписывается в план города, что дорога к нему из центра напоминает вылазку в промзону: перейти рельсы, просочиться между ангарами — и только после этого увидишь Каспий. И хотя на улице августовская духота, людей на берегу меньше, чем в ноябре на Черном море. Ни аттракционов, ни музыки, ни шашлычных. Мускулистые пенсионеры разминаются на турниках. Девушка в открытом купальнике позирует подруге со смартфоном. И лишь редкие женщины с закутанной в хиджаб головой, сидящие на скамейках с детьми, напоминают, что Дагестан — мусульманская республика.

В Махачкале повсюду пахнет цементом: здесь не столько строят, сколько перестраивают старые советские дома. Популярный метод перепланировки — расширить балкон, превратив его в отдельную комнату, висящую над улицей. В результате типичная пятиэтажка становится похожа на комод с беспорядочно выдвинутыми ящиками.

Какие-то сто лет назад в городе жило всего 24 тысячи человек — чуть больше, чем в крупном горном ауле, каких в республике десятки. Поэтому потомственные горожане — большая редкость. Зато свое родовое село любой дагестанец назовет без запинки. Ведь там и сейчас живут несколько сотен родственников. Так что если ты перебрался в город, руководишь компанией и ходишь на психологические курсы, двоюродная тетя все равно может позвать тебя печь лепешки посреди рабочей недели. Потому что традиции сильнее.

Из Махачкалы до горного селения Кубачи — три с половиной часа на машине. Полтора из них занимают последние 20 километров по разбитой дороге. В старой части аула, зайдя с улицы в дом, попадаешь сразу на третий этаж. А спустившись на первый, выходишь на чужую крышу. Между ними — ни дерева, ни куста: застроен каждый квадратный метр.

На кромке села по периметру площадки над обрывом расставлены два десятка школьных парт. Старики в папахах и кепках согнали со стульев молодежь («неженатый — иди плясать») и расселись за партами сами.

28-летний Гаджи Гаджиев, преподаватель педучилища в курортном городе Избербаш, не скрывает: на свадьбу своего родственника он пришел искать себе невесту. Две прежние попытки закончились неудачей — девушек забраковали его родители. Сезон свадеб в горном селе длится месяц: с августа по сентябрь. И это единственный шанс для Гаджи. Потому что здесь действует строгое правило: кубачинцы женятся только на кубачинках.

Село с тремя тысячами жителей — почти государство в государстве. Кубачинский — самостоятельный язык со своими диалектами. Например, сулевкайским — языком старого аула Сулевкент, куда кубачинский совет старейшин ссылал преступников чуть ли не до пушкинских времен. Это место рядом с Кубачами сейчас почти полностью заброшено, а его обитатели, переселенные в 1944 году в Чечню, вернувшись оттуда в 1957-м, возродили родное село в двухстах километрах севернее. «Кстати, мы последними в Дагестане приняли ислам», — не без гордости говорит мэр Расул Куртаев.

Соседние поселения стали мусульманскими в XI веке, а независимые Кубачи сопротивлялись до самого XIV. И затаили обиду: после прихода советской власти здесь сообща разобрали старую мечеть. «Выстроились сто человек цепочкой и передавали камни по одному наверх», — 34-летний Расул Куртаев описывает это так убедительно, как если бы видел лично. Из камней мечети построили сельский клуб.

Свадьбы празднуют в Кубачах, даже если семьи жениха и невесты давным-давно живут за границей. Так и сегодня: жених, ювелир Юсуп, и его родители специально приехали из Узбекистана, куда перебрались девять лет назад. Приезжие, которых здесь абсолютное большинство, проведут в селе месяц свадеб, а потом вернутся в город.

Синтезатор и мощные, размером со шкаф, колонки воткнуты в удлинитель, шнур тянется в соседний гараж. Сейчас начнется лезгинка. «Девушки выходят танцевать парой, а мы, мужики, должны ее разбить», — объясняет Гаджи.

Вдоль стены выстроились пожилые матроны. Сесть им никто не предлагает. Как объясняет Гаджи, у женщин другая миссия: «Они наш живой «Яндекс». Следят, кто больше танцует. Если у меня к девушке серьезные намерения начнут проявляться, она маму спросит: он кто такой? А мать к этим бабушкам подойдет и узнает».

Все женщины села носят полупрозрачные платки с повторяющимся вышитым узором. Даже когда вскапывают грядки. Говорят, что маршрутки специально притормаживают у въезда в Кубачи, чтобы пассажирки успели их на себя накинуть. Для местных жителей платок не столько украшение, сколько опознавательный знак. «Если узор крупный — замужем, когда мелкий — свободна. Очень удобно. Лучше, чем обручальное кольцо, — его еще пойди разгляди».

Когда лезгинка идет уже по третьему кругу, Гаджи делает глубокий вдох, выпячивает грудь и ныряет к танцующим. В Махачкале то и дело попадаются объявления с коротким текстом «Свадебная лезгинка» — реклама курсов, где стратегически важному набору движений учат долго и тщательно.

Чтобы решить, готов ли он провести остаток жизни с девушкой, встреченной на танцах, у кубачинца есть всего три-четыре дня, в течение которых пара будет разглядывать друг друга с безопасного расстояния под музыку. О встречах без свидетелей не может быть и речи. Единственный дозволенный канал связи — «ВКонтакте» и «Одноклассники». Остаток месяца свадеб уйдет на переговоры с родителями и между родителями.

Саму свадьбу сыграют не раньше чем через год, так как текущего сезона не хватит, чтобы подготовиться. Праздновать будут три дня: сначала у невесты, потом у жениха, и только на третий день, когда жена переберется в дом к мужу, несколько сотен гостей окончательно перемешаются. По неписаным законам гости жениха имеют право нагрянуть в дом невесты и унести все, что плохо лежит. Когда холодильник, а когда — младшего брата невесты, завернутого в ковер. Брата, правда, приходится возвращать.

А ранним утром третьего дня родственницы мужа показывают молодой жене путь к роднику. Водопровода в селе нет. Для мытья и хозяйственных нужд собирают дождевую воду. Питьевая — требует особого ритуала. Женщины перекидывают через плечо пару кованых десятилитровых кувшинов и идут их наполнять за километр от дома. «Теперь бывает, что ребята загрузят кувшины в багажник и едут на родник», — жалуется на неуважение традиций 46-летняя Айша, сестра директора ювелирного комбината. Раз в месяц она ходит за водой сама.

Как найти общий язык с людьми, которым расшитые платки, серебряные кувшины, обычай красть холодильники не близки с детства? Эта проблема встает перед каждым, кто уезжает из Кубачей. В Дагестане говорят на 27 разных языках — в отличие от соседней Чечни, где язык один и народ один. Поэтому неудивительно, что в больших городах — Махачкале и Дербенте — общаются на русском. А роль объединяющей традиции и окна в мир выполняет ислам.

Сунниты совершают намаз в одном помещении с шиитами. Хотя религиозных различий между ними больше, чем между православными и католиками. А арабский язык, которому учат детей в медресе, открывает двери в исламский мир: благодаря ему дагестанцы чувствуют себя своими и в Ираке, и в Саудовской Аравии, и даже в Индонезии.

Ураза-байрам — день окончания Рамадана, месяца поста. На следующий день Махачкала опустеет, как Москва первого января. А пока с семи утра на проспекте Имама Шамиля у центральной Джумы-мечети машины припаркованы в три ряда. Поворот к храму перекрыт полицейскими, через плечо небрежно перекинуты автоматы.

С бортов грузовиков у входа ссыпают лопатами в пакеты жертвенное пшеничное зерно. Стандартную порцию за 35 рублей можно отдать нищим или отнести в медресе, где из него приготовят хлеб для студентов. Транспарант над улицей напоминает: «Кто бы ни накормил постящегося в ифтар, получит такую же награду, как за пост». Ифтар — это вечерний прием пищи во время Рамадана.

Во дворе продают сивак — палочки из веток дерева арак, заменяющие зубную щетку, — на упаковке тоже нравоучительный комментарий из хадисов Пророка. Даже исламские аптеки, не продающие препаратов на спирту, рекламируют свой товар с помощью священных текстов: «В черном тмине исцеление от всех болезней, кроме смерти».

У заднего входа в мечеть вспыхивают мигалки джипов охраны: глава республики, Рамазан Абдулатипов, решил перед молитвой обратиться к верующим. Он говорит минут пять: «Дагестану нужен порядок», «Не может быть молитва священной, если она направлена к войне и невежеству». Когда муфтий произносит «Аллаху акбар», президент вместе со всеми опускается на колени и делает земной поклон. Из десяти тысяч спин его спина не выделяется никак.

28-летний аварец Фахруддин выходит из мечети во всем белом: молитва окончена и теперь весь день следует ходить по гостям и поздравлять друг друга с праздником. В большой комнате особняка его друзей уже накрыт длинный стол. Плазменная панель в полстены передает «Мекка ТВ» — арабский телеканал, который круглосуточно показывает только исламские святыни. На экране то священный камень Каабы, то паломники, шагающие вокруг него. «Семь раз нужно обойти. А потом брить голову. Три волоска сбреешь — Аллах простит тебе грехи. Всю голову обреешь — Аллах простит трижды».

Хабиб-хаджи, Хамзат-хаджи и Фахруддин-хаджи со знанием дела комментируют происходящее на экране — каждый из них бывал в Мекке по нескольку раз. Сейчас такой тур обходится чуть больше 100 тысяч рублей, что дороже каникул в Таиланде.

В 2011 году из Махачкалы открылись прямые чартерные рейсы в Медину и соседнюю Акабу (регулярных международных рейсов отсюда всего три: в Актау, Алма-Ату и Стамбул). А ведь какие-то десять лет назад, чтобы совершить хадж, нужно было неделю трястись в автобусе, везущем паломников через Азербайджан, Иран, Ирак, Турцию, Сирию и Иорданию.

Детей с собой не берут, только совершеннолетних — каковыми в исламе считаются мужчины старше 14 лет и семи месяцев. «Самый большой подарок отец мне сделал, когда взял с собой на хадж в 15 лет», — рассказывает
28-летний Шамвиль Карагишиев.

Шамвиль, как и его друзья, суфий и последователь шейха-мистика Саида-афанди Чиркейского. Тот работал чабаном и пожарным, а потом испытал просветление и принимал у себя всех, у кого были вопросы. В 2012 году
75-летнего богослова взорвала в его доме смертница — за то, что резко выступал против ваххабитов. В республике объявили траур, а на похороны пришли 150 тысяч человек.

Сам Шамвиль изучал теологию в Чиркейском исламском институте имени Саида-афанди. Недавно съездил в мечеть Омара в Иерусалиме. Навестил в Индонезии приятеля, которого отправило туда изучать ислам Духовное управление мусульман — на далеких островах Бали и Ява популярна та же школа исламского права, что и в Дагестане.

Но делать религию профессией, несмотря на теологическое образование, Шамвиль не собирается. Он работает ведущим инженером на автобазе «Почты России». Семейные традиции — дело серьезное. И в комнату его особняка, где собрались гости, женщины подают тарелки с едой через маленькое окошко в стене, как в ведомственной столовой или в кассе.

На столе в каждом из домов, куда заглядывают на полчаса Фахруддин с друзьями,  — сладости и орехи на замысловатых блюдах, напоминающих китайскую пагоду. Сушеное мясо и баклажаны, начиненные овечьим сыром. Чтобы с размахом подчеркнуть, что пост остался позади, вносят суши с лососем на узорчатом блюде с золотой каймой: каждому по одному роллу.

Но никакого алкоголя: здесь, в отличие от Кубачей, запреты Корана соблюдают строго. Зато, когда по бокалам разливают воду из священного источника Зам-Зам в Мекке, все встают — ее неприлично пить иначе как стоя.

Но у тех, кто победнее, — свой святой источник. И даже хадж свой. И ислам тоже другой, не такой, как в Махачкале. Сельская община мусульман — это и ячейка взаимопомощи, и коммуна, и демократия: имама избирают, а не назначает начальство. И им запросто можно стать без богословского образования — достаточно, чтобы человек был честный, искренний в вере.

Двое волкодавов раза в полтора крупнее овец, заметив людей и отделившись от стада, с лаем бегут вверх по склону священной горы Шалбуздаг. Хозяина не видно. «Пошли, они не тронут», — успокаивает 19-летний Велибек Касумов. С палкой-посохом и в потрепанном спортивном костюме он и сам бы сошел за пастуха. За ним поднимаются родственницы, тетя Расмина и тетя Софья. Замыкают цепочку девятилетний Амир и 12-летняя Инжи — на спине у нее розовый рюкзак с феей.

5:30 утра, высота над уровнем моря 2200 метров. В предрассветных сумерках солнце подсвечивает вершину четырехтысячника. Там — покрытое льдом даже в августе озеро и могила шиитского святого шейха Сулеймана. Сейчас самое время для паломничества.

Имам мечети Сулеймана на склоне горы Шалбуздаг — 40-летний учитель физкультуры в сельской школе и мастер спорта по борьбе. Позже он объяснит: умершего святого доставили на гору и погребли в мавзолее ангелы, принявшие облик голубей: «Не было этих дорог, ничего не было — как еще он мог там оказаться?»

И паломники могут на собственном опыте убедиться, каково это — подниматься пешком, даже если тебе не нужно ничего тащить на себе.

С другой стороны хребта это называется иначе — восхождением на четырехтысячник. Там на горы поднимаются профессиональные альпинисты. А верующие идут просто так, без всяких обвязок, «кошек» и ледорубов.

Паломников издалека за 200 рублей возят наверх УАЗики, которые за два часа взбираются по серпантину к перевалочному пункту. Но Касумовы — другой случай: они родом отсюда и эти места знают как свои пять пальцев. Поэтому и идут пешком, с фонариками, в темноте. По пути видели волка («глаза светятся, не перепутаешь»). Осенью хищники спускаются в село — загрызают молодых собак, которых забыли отвязать на ночь.

Про волков Велибек знает с чужих слов — сам он осенью уезжает в Москву, где учится в Российском экономическом университете имени Плеханова. И вместе с родителями, работающими продавцами на рынке, живет в съемной квартире в Выхино.

На страничке в «ВКонтакте» Велибек выкладывает в основном свои портреты. Вот он сидит с приятелем на железной ограде, приобняв того за плечи, в правой руке — черные очки. На сайте «Спрашивай.ру» коротко отвечает на вопросы однокурсников: Кто ты по нации? «Лезгин». Можешь защитить девушку? «Могу, смотря кем является эта девушка». Как вы доказываете свою правоту? «Молча».

Велибек ведет вверх по мокрой траве — скользят даже рифленые подошвы трекерских ботинок. Через час устраивают привал.

 Солнце взошло, становится жарко. Софья стягивает куртку. Присев на валун, деловито срезает ножом пуговицы и ссыпает их в карман. Куртка остается лежать на земле, рядом кладет свою Инжи, и все пятеро двигаются дальше. Наверху их ждет новая одежда.

На отметке 2920 метров у мечети торчит подобие длинного низкого турника. Издалека может почудиться, что он увешан тибетскими флажками — желтыми, белыми, красными. Но вблизи оказывается, что это джинсы, колготки, рубашки и футболки — «садака», пожертвования, принесенные другими паломниками. Взять вещь себе может каждый. Через десять минут Амин вертится в новой джинсовой куртке.

Валун впереди со всех сторон устелен свежесодранными овечьими шкурами, которые разложили мехом к камню, изнанкой к солнцу. Баранов забивали ранним утром: тоже пожертвование. Десяток их пока еще живых собратьев топчется под валуном на пятачке, обтянутом проволокой.

Кто готов пожертвовать целого барана, покупает его прямо здесь. Продавец тут же режет животное, мясо забирает бесплатная столовая.

Там обедают все вместе — и бедные, и богатые. Правила просты: подходи и зачерпывай, отрезай и сыпь сколько надо. Картонные коробки с кусками подсохшего лаваша, ящик фиников, кастрюля компота и бездонный чан с супом из баранины.

За соседним столом неожиданно встает и запевает мужчина в тюбетейке. Перед собой он держит брошюру с крупной, как в азбуке, арабской вязью. Ему за сорок, он поет все громче и громче, потом резко замолкает. В столовой становится тихо. «Если кто не понимает по-лезгински, повторю по-русски: сейчас я буду читать молитву «Мархаба» во славу Аллаха. Поэтому попрошу всех встать».

«Придется встать», — вздыхает Инжи и кладет ложку на край тарелки. Одновременно с ней поднимаются все, кто есть в столовой. «Мархаба-йя, мархаба-йя», — повторяет нараспев человек в тюбетейке, закатывая глаза. Пока он не заканчивает, никто не садится.

«У той горы я поставил свой личный рекорд в 2002 году — 2930 метров над точкой старта», — вспоминает бизнесмен Марсель Магомедов, участник психологического тренинга в кафе «Лондон». Его фирма производит мраморные камины и балясины, он сам уже 16 лет летает на параплане. И даже учредил для парапланеристов Дагестана на свои средства медаль «Золотой сапсан» — 50 граммов чистого золота. «У меня там в ауле тесть живет. Я стартовал, а он мне кричит: «Лети на село! Пусть люди увидят, что зять на пара­плане летает!» А я поднимаюсь в потоке и думаю: ну его на фиг, это село. Жалко такой поток бросать. В итоге забрался намного выше горы Шалбуздаг».

Проигнорировать желание тестя — поступок крайне эгоистичный. Но на своих тренингах Замира Идрисова как раз этому и учит.

Если где-нибудь в Сан-Франциско или в Москве психологи зарабатывают на жизнь тем, что прививают командный дух сотрудникам корпораций, то в Дагестане все наоборот: нарасхват идут уроки индивидуализма. После занятия все дружно признаются: именно здесь они научились не оглядываться на других, не брать на работу родственников, жить своим умом.

Хорошо, последний вопрос. А не пытался ли Марсель применять свои психологические познания, чтобы повлиять на собственного отца? «Э, нет… Отец позвонит братьям и скажет: что Марсель себе позволяет? Поговорите с ним. А они все-таки старшие братья».

28.01.2014