Сайты партнеров




GEO приглашает

Одним из основных разделов ярмарки non/fictio№18 станет «Гастрономия»: кулинарное искусство, страноведение, путешествия, культурологию и ряд других аспектов.


GEO рекомендует

Кто задумал, разработал, финансировал и десять лет направлял Великую Северную экспедицию, в которой участвовало несколько тысяч человек, одновременно работавших на пространстве от Баренцева моря до Чукотки? 

Кока-кола, карго-культ и АК-47

Корреспондент GEO Анна Чайковская — об африканском искусстве и о том, зачем нужен музей
текст: Анна Чайковская

Если в Британском музее из залов классической истории искусства свернуть в сторону, то можно увидеть нечто не менее любопытное, чем ассирийские рельефы с бородатыми воинами и скульптуры богов Эллады с афинского Акрополя. Например, роскошную, сияющую как воды озера Чад на закате королевскую мантию, красную с серебром. Сделана она в Африке из разрезанных и скрепленных проволочными кольцами алюминиевых банок из-под консервов и кока-колы. Или трон, замечательный тем, что собран он из автоматов Калашникова. Он тоже африканский, сделан в Мозамбике. Тут требуется перенастроить внутреннюю эстетическую оптику: смотреть с одним и тем же чувством на античную скульптуру («идеальное воплощение красоты человеческого тела… вершина и эталон мирового искусства… выражение гуманизма европейской культуры…») и на эти изделия — не получается, и присутствие их на равных правах в одном и том же музее требует объяснения.

Вот первое: возможно, это всего лишь курьез, занимательный, но не имеющий собственной ценности пример универсализма европейской цивилизации, проникающей куда угодно и гарантированно настигающей любого хомо сапиенса, хоть в городских джунглях, хоть в африканских. И то — художественные качества банки кока-колы неоспоримы: чистый красный цвет, изящный логотип. Отсюда недалеко до вывода о том, что красота абсолютна, и африканец, увидевший ее в консервной банке, увидит и в Венере Милосской, и в аристотелевой логике, и в Нагорной проповеди, и в Декларации прав человека и гражданина.

В Библии есть сцена, когда Аврам и Лот решают не спорить между собой из-за пастбищ: «не вся ли земля пред тобою? отделись же от меня: если ты налево, то я направо; а если ты направо, то я налево», после чего расходятся в разные стороны, чтобы уже никогда не встретиться, самостоятельно вырабатывать этику и законодательство, без оглядки друг на друга сочинять себе мифологию, и эстетику с экономикой творить тоже по отдельности. Ситуация теперь нереальная. Все связаны со всеми, земля повсюду кем-нибудь да занята и отделиться невозможно — некуда. Мир замкнулся, сказанное в Японии слышно в Америке, и можно не спрашивать, по ком звонит колокол и о ком пишет Фейсбук — все о тебе. И вот уже раздавленная банка из-под кока-колы лежит не на асфальте Нью-Йорка, а на сухой земле саванны. А кто, как, с какими целями и каким именно образом использует в Африке изделие ижевского оружейника — это уже тема не для легкомысленного эссе по итогам прогулки в Британский музей. Надо ли понимать так, что экспонирование этих артефактов есть утверждение единства человеческой цивилизации?

Или же это просто любопытные штуковины из разряда карго-культа? История такая. Во время Второй мировой войны на островах Меланезии американцы устроили военные базы, чем потрясли воображение и быт местных жителей. Консервы, вкусная кока-кола, фабричная одежда, палатки, не говоря уж об оружии и разнообразных упаковках, произвели на островитян незабываемое впечатление. Дары небес воистину приходили с неба, поскольку завозились самолетами или сбрасывались на парашютах. Называлось все это английским словом cargo — груз. Но война кончилась, базы были ликвидированы, и поток подарков иссяк. Чтобы снова приманить к островам самолеты с благословенным грузом, местные жители начали делать то же, что делали военные: принялись строить взлетно-посадочных полосы, самолеты и радиовышки из пальм и соломы, маршировать с ветками вместо винтовок, писать на своих телах буквы USA и надевать вырезанные из дерева наушники. Но самолеты больше не прилетали…

Мораль: общество, стоящее на ступень ниже, не способно адекватно воспринять произведения культуры более высокой, даже если честно пытается их копировать. Мысль полезная, позволяющая иногда в новом свете увидеть и самих себя. Вот желтые ребристые вставки в московские тротуары, на которых спотыкаются дети и поскальзываются велосипедисты — тоже пример карго-культа своего рода: повторение внешних форм без заглядывания в их содержание.

Но, похоже, британские музейщики имели в виду что-то иное.

Как кока-кола, так и автоматы Калашникова чаще встречаются все же на пространстве Первого и Второго миров; по крайней мере, в них и для них задумывались. Однако, кажется, никому из современных художников не приходило в голову отнестись к ним как к материалу для произведений искусства. А если приходила, то не была реализована, а если и бывала реализована, то как видно, не вызвала интереса у Британского музея. Точно так же собрать трон из Калашниковых – это для нашей культуры слишком просто. «Армия – основа власти», «На штыки можно опираться, но сидеть на них нельзя» — все это слишком затертые метафоры, чтобы извлечь из них нечто художественно свежее. Нужен взгляд со стороны. Например, африканский. То есть художник из Мозамбика — это своего рода ребенок, для которого всякая метафора — новость, любая загадка загадывается и разгадывается в первый раз. Вот и мысль, что власть держится на оружии, в его исполнении получается такой живой и непосредственной, какой никогда не создать художнику, успевшему познакомиться с Гоббсом и Макиавелли. Тогда музей — этакий Корней Чуковский, собирающий в книжку «От двух до пяти» детские высказывания; и в том и в другом случае «неправильность» оборачивается оригинальностью. Как в детских словах, записанных Чуковским, во всех этих «Я мамина и больше никовойная», «улиционер» и «всколькером», так и в африканском антивоенном артефакте есть свежесть мысли и дерзость высказывания, закрытая для взрослого человека и взрослой культуры.

Европейскому художнику еще и потому не сделать подобное, что он худо-бедно представляет себе, как долог был путь, приведший к конструкции автомата: что-то там про порох, мушкеты и прочие аркебузы. Для него это — техника, для африканца — чудо, как те самолеты, которые возникают из ниоткуда, из синего неба, и приносят много удивительных, прекрасных и волшебных вещей. Причем чудо действующее, в любой момент самым убедительным образом, смертью врага, собственную действенность доказывающее.

Так что этот трон из автоматов и этот занавес из кока-кольных банок — это тот взгляд на нас, который нам самим уже не доступен. Староваты. Художник из Мозамбика говорит то, что в приличном обществе уже повторять неловко: да, власть — это ни что иное как насилие, да-да, конечно, знаем... Мы деликатно называем войны то «национально-освободительным движением», то «миротворческой операцией», то «мерами по обеспечению территориальной целостности» и расходуем на нее больше, чем на образование (в Мозамбике, если верить аннотации из музея, наоборот). Художник поступает честнее: собирает объект из орудий убийства и называет его «Престол оружия» (Throne of weapons). Сделанный в России автомат Калашникова, вдоволь настрелявшись в Африке, в виде художественного произведения с внятной идеей и очевидным содержанием возвращается в европейскую культурную среду. И видеть его здесь, почти по соседству со скульптурами Парфенона — жутко. Потому что то, что вы при этом чувствуете, никак не получается описать такими словами, как «эстетическое удовольствие» и «гордость достижениями человечества». Приходится думать уже не только о прекрасном…

Вот для этого, собственно, и нужен музей.