Жан Робер Газ — шляпник. Вообще шляпы в Женеве не самый популярный аксессуар — здесь нет ни затяжных минусовых температур, ни ипподрома. Поэтому ателье Газа на улице де Жарден не страдает от наплыва клиентов. Он выставляет свои присборенные, зашпиленные, нахлобученные на головки манекенов произведения на блошином рынке Пленпалэ. Утром по средам и субботам ярмарка старинных безделушек и винтажного новодела раскидывается на треугольнике вдоль бульвара Жоржа Фавона, проспектов Анри Дюнана и Май. Здесь можно найти пожелтевшие журналы за 1957 год, фарфоровый сервиз с фамильными гербами, россыпь монет исчезнувших государств, бюстик Ленина и миниатюрную кухонную утварь прошлых веков.

Блошиный рынок находится в близком соседстве с женевским пригородом Каруж, куда, скрываясь от дресс-кода, фиксированного рабочего дня и сухих рукопожатий, перебралась богема. Будто специально для тонко чувствующих натур итальянцы построили этот пригород в конце ХVIII века со свойственным им чувством прекрасного — низкие разноцветные домики, узкие входные двери, мансарды под черепичными крышами, мощеные площади, приглашающие к пленэру. Здесь, как в деревне, все друг друга знают, громко здороваются через улицу, а оказавшись на одном тротуаре, непременно дважды целуются в щеку.

Даниэль Фоше — скульптор. Он творит в дереве и камне и выставляет свои работы в галерее на улочке Шеман-де-Севр в этом самом пригороде, так прочно приросшем к южной оконечности Женевы, что даже местные их почти не разделяют, хотя они разные, как небо и земля. Сейчас, однако, бизнес у Фоше идет не очень: всю зиму Европа ждала вторую волну кризиса, и люди предпочитали держать деньги на краткосрочных депозитах, нежели вкладывать их в вечные ценности. «Скульптор не то что художник, — вздыхает Даниэль. — Второй может поставить любую цену за свою работу, хоть 60, хоть 6000 франков, если спрос есть. А скульптор, как раб, зависим от стоимости материалов, от логистики».

Но Фоше — творец, он продолжает работать без гарантий. Каждую субботу он перебирается на другой берег Арва и идет на блошиный рынок в поисках вдохновения. Болтает со знакомыми продавцами, трогает побитые статуэтки позапрошлого века, приглядывается к фактуре рассохшегося дерева. «Это мой субботний моцион: гуляю здесь часок-полтора, набираюсь идей, впечатлений». Его можно понять: старые вещи обладают сильной харизмой, которой нет в вещах современных, сошедших с фабричного конвейера. Деловая Женева с ее беспокойствами о кризисе отступает перед этой абсолютной красотой, отлитой в фарфоровые куколки, медные кофемолки, серебряные ситечки для чаинок, инкрустированные шкатулки для писем и коробки из-под широкополых шляп. Все это дает скульптору надежду, что и его творения дождутся своих ценителей, несмотря на сложные для искусства времена.

Пока Женева рассуждает, куда бы поместить штаб-квартиру очередной международной организации, в пригородах думают о том, как противостоять унифицирующему влиянию Женевы. В далеком 1978 году коммуна Дарданьи, что на западе от города, даже получила Приз Веккера, который Общество швейцарского наследия вручает за сохранение и развитие природно-архитектурных богатств. Здесь, в десяти километрах от знаменитого женевского квартала международных организаций, где не принято появляться иначе, как при галстуке и кожаном портфеле, до сих пор живут виноделы и скотоводы; от дороги до Савойских гор, разделяющих Швейцарию и Францию, тянутся поля с лозами и пастбища. Сюда сбегают от дел гендиректора тех самых международных организаций и интерконтинентальных корпораций: их замки-крепости стоят на вершинах холмов, бросая конусообразные тени на гуляющие стада и зреющий виноград. Обычным женевцам тоже непросто выносить ритм родного города, поэтому по выходным они отправляются сюда на пешие или велопрогулки с детьми и собаками.Читать дальше >>>