Всё началось с Карамзина. «Письма русского путешественника» — первый отечественный травелог, первое путешествие как факт не просто личной биографии частного человека, но сразу — национальной литературы.

При этом уже до него было написано «Путешествие» радищевское и знаменитые «Письма» Фонвизина. Однако то, что писал Фонвизин, на статус литературы по замыслу не претендовало: частные письма, написанные талантливым человеком, еще не становятся художественным произведением. Теперь-то мы видим: это — типичный отчет в Фейсбуке о поездке во Францию; на мир поглядеть, жену подлечить. Не все, что выходит из-под пера литератора — литература. Иногда это просто письма сестре.

И Радищев создавал не литературу вовсе — политический манифест он писал, под литературу замаскированный. Радищев замещал собой, как водится на Руси, и журналистику, и юриспруденцию, и общественное мнение, и революцию. Бичевал все подряд, и крепостное право, и нравы, и погоду, и несправедливое устройство жизни, и злобу человеческую. Собственно литературными качествами текста жертвовал безоглядно, как Настасья Филипповна постылыми деньгами. Главное его произведение — вовсе не текст «Путешествия»; кто его читает сейчас? И не само путешествие даже, а биография, судьба, прожитая жизнь, в которой реплики посторонних (Екатерина: «бунтовщик хуже Пугачева») оказались важнее, чем собственный авторский текст. Да и то сказать… Путешественник, равнодушно бросающий: «Зимою ли я ехал или летом, для вас, думаю, равно. Может быть, и зимою и летом…», грешит против самого смысла путешествия — внимательного наблюдения и внутреннего переживания всего, что встретится по дороге.

Так и получилось. По образцу фонвизинскому пишутся посты в ЖЖ-сообщество ru_travel, по радищевскому писались, было время, листовки и прокламации. Изящная словесность — это Карамзин.

Любопытно, как неожиданно отзывается Карамзин в совсем другом произведении русской литературы, у Ерофеева, который так навсегда и остался в читательской памяти неразрывным двуединым автором/персонажем, не Венедиктом, а Веничкой. «Москва — Петушки» — тоже письма русского путешественника, а что ехать путешественнику недалеко, не далее, чем пригородная электричка довезет — то кто ж его в Париж (вы)пустит? И что описывает Веничка не пейзажи снаружи, за окном, а внутреннюю жизнь собственной души, улетающей за горизонт бытия под алкогольными парусами, откуда приходят к нему ангелы, сообщить, мол, через полчаса магазин откроется: водка там с девяти, правда, а красненького сразу дадут… — так что там смотреть, за окном-то?

Помните? Вспоминает Веничка про жизнь в общаге Орехово-Зуева и проблемы коммуникации с товарищами по работе: «Да нет, нет, — тут уж я совсем запутался. — в этом мире есть вещи… Есть такие сферы… Нельзя же так просто: встать и пойти. Потому что самоограничение, что ли?.. Есть такая заповедность стыда, со времен Ивана Тургенева… И потом — клятва на Воробьевых горах… И после этого встать и сказать: «ну, ребята…» как-то оскорбительно… Ведь если у кого щепетильное сердце…»

«Щепетильное сердце» — чистый же Карамзин…

Впрочем, если б Карамзин ограничивался сентиментальностью, его путешествие не оказалось мы столь значимым для русской культуры. Европу, дороги и города он читает как книгу, ищет пищи не только сердцу (щепетильное сердце везде найдет себе предмет, и вскоре пруд под стенами Симонова монастыря станет «Лизиным прудом» как раз по его, Карамзина, авторской воле). Такое интеллектуально путешествие, когда город воспринимается через творческую личность, с этим городом связанную, даст потом русской литературе «Гения места» Петра Вайля — лучшее, что написано в жанре травелога: «Для человека нового времени главные точки приложения и проявления культурных сил — города. Их облик определяется гением места, и представление об этом — сугубо субъективно. Субъективность многослойная: скажем, Нью-Йорк Драйзера и Нью-Йорк О. Генри — города хоть и одной эпохи, однако не только разные, но и для каждого — особые».Читать дальше >>>