Бодрум совсем не похож на прибрежную Турцию с ее легкомысленными курортами: здесь все по расписанию. В одну и ту же неделю октября, из года в год, зацветает османтус, поручитель мягкой и теплой зимы — других в Бодруме не бывает. Исключительно пунктуальны и сами сезоны: лето всегда приходит в начале мая, когда сонная рябь Эгейского моря зажигается синим странного, почти химического оттенка — такой бывает у вывесок круглосуточных кафе и редких африканских минералов.

Лучше многих характер города понимают местные девелоперы: их щиты — настоящие бодрумские скрижали. Коттеджный поселок над бухтой, где некогда купалась нимфа из второстепенного мифа, обязуется «принять каждого». Жилищный комплекс, упрятанный за частоколом колонн непонятного ордера, сулит «покой для всех». Терпимость торжествует.

На ее закалку у Бодрума ушло три тысячи лет. Процесс имел ряд побочных эффектов: по соседству с мечетями вы увидите заросшие эллинские развалины, а замок Святого Петра — архитектурный символ города — и вовсе построили рыцари-госпитальеры. Сначала здесь был античный Галикарнас, столица Карии, которой в числе прочих управлял Мавсол — царь, от чьего имени произошло слово «мавзолей» и чья шикарная усыпальница стала одним из семи чудес света. От чуда, правда, сохранилась только буква «ч», фундамент: мавзолей, счастливым образом переживший несколько землетрясений и пожаров, в итоге разобрали крестоносцы — надо было из чего-то строить крепость. Спустя сто с лишним лет Сулейман Великолепный присоединил Бодрум к Османской империи, и про рыбацкий городок, который не был ни богат, ни географически важен, надежно забыли.

В начале прошлого века Бодрум снова превратился в региональный центр — сюда съезжались турецкие ныряльщики за морскими губками. Для Средиземного моря губки все равно что раки для России — индикатор чистоты воды.

Сверху, когда лежишь на воде в одной из бесчисленных бодрумских бухт, колония губок напоминает горку шампанских бокалов. Ныряльщикам, вероятно, виделось другое: долгожданная починка дома по осени, новый осел на замену старому — добрый сезон приносил добрый заработок. Весной сотни тирхандилов — эгейских курносых лодок метров восемь-десять в длину — выходили в море, с одним и тем же грузом: пятеркой хороших пловцов, мешком сухарей и надеждами на успешный улов. Отправлялись до рассвета, когда с бодрумских холмов еще стекал в море ароматный бриз, всю ночь плутавший в лимонных и мандариновых рощах.

Исследователи пишут, что ныряльщики высматривали морских тюленей, любивших загорать на скалах в море — увидеть их в первый день нового сезона считалось большим везением. То же и сегодня: набрести на тюленя в Бодруме — удача, поскольку их давно выжили другие ныряльщики, те, что с аквалангами и ластами.

Считается, что моду на Бодрум ввел писатель Джеват Шакир Кабаагачлы, сын богатого паши и выпускник Оксфорда, сосланный сюда в 1920-х за вольнодумство. Когда срок ссылки истек, Кабаагачлы никуда не поехал, а вместо этого взял звучный турецкому уху псевдоним Халикарнас Балыкчысы — «рыбак из Галикарнаса» — и принялся сочинять малую прозу о ныряльщиках за губками, рыбаках, капитанах шхун и тюленях.

Рассказы Кабаагачлы быстро расходились в кругу друзей писателя, составлявших ядро старой стамбульской богемы. Они, как правило, уже владели чудесными деревянными особняками на Принцевых островах в подбрюшье Стамбула — но у всех знакомых был такой дом. Хотелось другого моря и других берегов, никем еще не присвоенных. Кабаагачлы шел навстречу их желаниям: неделями катал своих друзей на яхте, нанизывая бесконечные бодрумские бухты на нитку ослепительных дней, а потом писал рассказы про «синие путешествия» (так на языке туроператоров теперь называются круизы вдоль турецкой Ривьеры).

Друзья Кабаагачлы тоже, случалось, писали об увиденном, но чаще увиденное покупали — гектарами. Это было несложно: исторически большинство поселений на Бодрумском полуострове возникало в нескольких километрах от моря, вне досягаемости пиратов с Эгейских островов, и побережье оставалось нетронутым.Читать дальше >>>