Сайты партнеров




GEO приглашает

28-го января в центре современного искусства «Винзавод» c 12:00 до 18:00 пройдет Юна-Фест — выставка-пристройство собак и кошек из приютов


GEO рекомендует

WoodAndWatercolour — удивительные и современные изделия для интерьера, объединяющие лаконичность графики и неповторимую фактуру дерева


Европейские индейцы

Граница между Францией и Бразилией тянется на 730 километров и проходит в основном по воде: в Гвиане, форпосте Франции на южноамериканском континенте
текст: Михаэль Штюренберг
фото: Паскаль Мэтр

Ливень хлещет по крышам бараков Иностранного легиона. Кажется, что грядет новый всемирный потоп. Все остальные звуки — крики птиц, многоголосое сопение с плаца — тонут в шуме разверзнувшихся хлябей небесных. Мало кто способен перекричать такой грохот. Но Теофило Дании как раз из таких: «Все в порядке?» — громыхает авторитетный голос штабного фельдфебеля. Он родом из Греции, а сейчас командует экваториальным подразделением легиона в населенном пункте Камопи.

Добраться в эти места — задача не из легких. Сюда не ведет ни одна дорога. Здесь живут примерно 1750 представителей амазонских народностей ваямпи и эмерильон, они находятся под патронатом чиновников префектуры в Кайенне, столице Французской Гвианы. Каждый, кто собирается к ним в гости, должен письменно обосновать свои намерения, а также сделать флюорографию и доказать, что легкие не имеют патологий и ты не заразишь индейцев опасной болезнью. Официальный запрос редакции GEO остался без ответа — но помощь пришла от Иностранного легиона. Его основная задача в заморском департаменте Франции — охрана космодрома в Куру. Кроме этого, время от времени легион проводит операции против бразильских золотоискателей, которые отравляют ртутью реки французских индейцев.

Наутро мы отправляемся в путь. Спускаемся на воду среди зарослей рядом с городком Сен-Жорж на северо-востоке страны: 26 легионеров и два журналиста на трех моторных пирогах. Вскоре оказываемся на быстрине — там, где Ояпок, река на границе с Бразилией, протискивается между скалами, многие из которых целиком скрыты водой. Лоцман-индеец сидит на носу нашей лодки и с помощью жестов помогает направлять ее. Посреди пенящихся стремнин он поражает своим спокойным выражением лица. Перед четвертой быстриной мы останавливаемся, чтобы подождать остальных. Вскоре появляется вторая пирога — а третья исчезает.

Лейтенант дает команду разворачиваться. И вскоре мы видим легионера, который, подобно памятнику, стоит на камне посреди реки. Остальные шесть членов команды лежат на берегу — их пирога налетела на скалу и затонула. К счастью, все живы. За следующие несколько часов нам удается даже вытащить на берег их лодку. В результате к нам возвращается багаж. На дне Ояпока остался только один автомат. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы он попал в руки золотоискателей, говорит лейтенант. По спутниковому телефону он вызывает водолазов. Мы продолжаем путь в пироге уже без лейтенанта. Смеркается, когда в просвете в зарослях на берегу реки показывается табличка с надписью: Legio Patria Nostra, то есть «Легион — наша родина».

Географический абсурд: «первая американо-индейская коммуна Франции» находится в «самом большом заповеднике Европейского союза». Камопи напоминает лабораторию, в которой исследователи пытаются смешивать несовместимые молекулы. С одной стороны, здесь есть типично французские явления: мэрия с триколором над входом; в том же здании почта с одним-единственным окошком; по соседству школа — плоское здание, по стилю напоминающее парижские окраины.

А с другой стороны — Амазония: темнокожие люди, разговаривающие друг с другом в основном на языке эмерильон; мужчины в набедренных повязках, стоящие в очереди к почтовому окошку; матроны с обнаженной грудью, прогуливающиеся по французскому супермаркету...

На школьном дворе молодой учитель, приехавший сюда с севера Франции. Как ему живется в Камопи? «Никак». А все-таки? «Интернет не работает».

Директор школы выражает осторожный оптимизм: «Мы должны подготовить наших учеников к тому, чтобы они смогли жить, как французы, но, с другой стороны, нельзя отрывать их от корней. Индейцы — очень чувствительные люди. Тут случается, что если накричать на человека, то он может пойти в лес и повеситься».

Ох уж эти французы! Философ Руссо, восхищавшийся природным состоянием человека, наверняка с удовольствием поработал бы здесь: как же он устроен, этот дикарь? Можно ли защитить его от цивилизации? А теперь хватает и пяти минут, чтобы понять: такие вопросы тут совершенно неуместны. В своем стремлении к свободе, равенству и братству Франция устроила социализм на экваторе. В Камопи все живут на детские пособия и другие социальные выплаты; рыбалка и охота сохранились только в качестве хобби. В день выплаты пособий целый флот из лодок устремляется по реке к местечку Вила Бразил — пристанищу золотоискателей-нелегалов, которым они пользуются в своей игре в кошки-мышки с Иностранным легионом. А потом по берегам реки валяются тела напившихся до бесчувствия индейцев.

Патогенные вирусы не главная угроза для французских индейцев. Их губят социальные выплаты и алкоголь.

Интеграция? «Мы чувствуем себя индейцами, а не французами», — говорит мэр Рене Моннервиль. Хорошо. Но почему же у него тогда французские имя и фамилия? «На самом деле меня зовут Нетчинг», — отвечает он. В какой-то момент всех местных жителей заставили взять себе французские имена. «Мой предшественник выбрал имя Шанель».

И снова из туч льются потоки воды, днем становится темно как ночью. Дождь скрывает все краски, взгляд блуждает между серой стеной леса и серыми барами на бразильском берегу реки.

Моннервиль-Нетчинг улыбается как человек, втайне радующийся своим мыслям: «Индейцы любят такой дождь. Мы знаем, что он будет идти не меньше трех часов. Поэтому мы говорим о нем так: «Дождь, во время которого нужно делать детей».

В Сен-Жорже, в ста километрах от Камопи вниз по реке, Францию и Бразилию соединяет мост. Длина — 378 метров, высота — 83, рассказывает капитан речного такси с такой гордостью, как будто сооружение объединяет в себе статую Христа в Рио и Эйфелеву башню одновременно. Ояпок — граница между друзьями. На бразильском берегу французов не беспокоят ни таможенники, ни полиция, ни контрразведка. Но с одного взгляда видно, что ты попал в другую страну: с пристаней в воду прыгают голые дети, на бордюрах вдоль тротуаров сидят курящие мужчины в майках, на рекламном стенде, перед которым прохаживается женщина с длинными волосами и в короткой юбке, написано, что Иисус Христос — наш Господь.

Приграничный бразильский город называется Ояпоки. Причал у бара — «Шакара». Его хозяин Рона развалился на диване и смотрит футбол. Матч Бразилия—Франция, бразильцы ведут в счете 2:0. Рона доволен происходящим и охотно делится своим мнением о соседней стране: Французская Гвиана  — это всего лишь колония, и ее существование искусственно поддерживает метрополия, до которой более семи тысяч километров. «Туда все привозят из Франции, включая даже бразильское мясо. Идиотизм, правда?»

Своего сельскохозяйственного
производства во Французской Гвиане практически нет. Кроме фруктов и овощей. Да и те стали выращиваться в промышленных масштабах только после 1977 года, когда сюда приехало несколько десятков хмонгов из Лаоса. У себя на родине они выращивали опиумный мак и поддерживали американцев во вьетнамской войне. После поражения они оказались перед выбором: эмиграция или перевоспитание в коммунистическом конц­лагере. Теперь две деревни хмонгов обеспечивают витаминами всю Французскую Гвиану. Историю их успеха рассказал некий господин Сьонг, потчевавший нас рулетами в рисовой бумаге, салатом из папайи и карамельной свининой в своем ресторане «Лотюс д’Ази» в деревне Какао.

Но сейчас мы находимся в Бразилии. «А что, мост не способствует прямой торговле с Французской Гвианой?» Рона пожимает плечами. Раньше Сен-Жорж и Ояпоки были отрезаны от внешнего мира, говорит он, и это объединяло жителей двух городков. А мост превращает реку в настоящую границу. Французы могут свободно въезжать в Бразилию, а бразильцам нужна виза, чтобы попасть в Гвиану. Ближайшее место, где можно эту визу получить, — Макапа, до которой 600 километров. «У нас тут растут антифранцузские настроения», — говорит Рона. Бразилия забивает третий гол.

Обратная дорога в Сен-Жорж на речном такси. Там тишь да гладь, только в центре города розыгрыш лотереи. «Каждый может выиграть», — кричит в микрофон ди­джей. «Главный приз — стиральная машина!» Но публики нет. Потому что все, кто искал в это воскресенье развлечений, отправились на другой берег, в Бразилию. В Сен-Жорже насчитывается меньше четырех тысяч жителей, а в Ояпоки  — более двадцати. Да и кому нужна стиральная машина, если рядом река?

Никто на всем континенте не умеет строить такие хорошие дороги, как французы. Правда, их совсем немного. Дорожная сеть Гвианы состоит в основном из двух шоссе национального значения, тянущихся вдоль атлантического побережья длиной 378 километров. Вглубь можно попасть только по рекам. Потому что девяносто процентов территории департамента — тропические леса и болота. В этом отношении здесь мало что поменялось за последние пять веков: богатая природа, мало людей.

У шоссе RN2, ведущего из Сен-Жоржа в Кайенну, расположена Режина, центр кантона Апруаг- Ко, — это вторая по площади коммуна Франции с населением менее 900 человек. Поселок — обшарпанные дома с заросшими огородами, одинокая жительница с зонтом от солнца, через главную улицу ползет змея.

Неподалеку расположен учебный лагерь Иностранного легиона, в котором солдат готовят к боевым действиям в джунглях. Рекруты карабкаются по скользким конструкциям, проползают в грязи под колючей проволокой и прыгают в воду с четырехметровой высоты, выкрикивая название своего подразделения. Лучшую физическую форму демонстрирует боец по имени Габор Якаб. В свободное от тренировок время этот симпатичный 23-летний юноша разгуливает с детенышем обезьянки на плече. Что привело парня из родной Венгрии в Иностранный легион? «Постсоциализм», — отвечает он. Выучившись на автослесаря в своей деревне, он не мог прожить на зарплату в 400 евро. Поэтому в один прекрасный день попрощался с родителями и автостопом отправился в Страсбург, где у Иностранного легиона есть отделение набора рекрутов. «Я не понимал ни слова по-французски, — говорит Якаб. — Они показали мне видео, чтобы я понял, на что подписываюсь. Я согласился».

Вот оно, новое лицо Иностранного легиона: прошли времена, когда эти войска под командованием французских офицеров служили прибежищем для преступников со всего мира. Теперь в легион не берут людей, которых разыскивает Интерпол. Четыре года спустя после поступления на службу в Страсбурге Якаб считает, что жизнь удалась: «Я получаю 2500 евро в месяц. И основную часть отправляю родителям».

Большинство солдат легиона — родом из Южной Америки и Восточной Европы, рассказывает подполковник Жак Буффар за вторым завтраком в лесу. «После Второй мировой, — говорит офицер, — Иностранный легион состоял в основном из бывших солдат немецкого вермахта. Именно они воевали в Индокитае. Восемьдесят процентов погибших с нашей стороны в битве при Дьенбьенфу были немцами. Они отличные солдаты. Их песни до сих пор входят в обязательную программу для каждого легионера».

Жители Французской Гвианы часто выражают недовольство. Особенно креолы, в жилах у которых смешалась африканская, индейская, китайская и европейская кровь. Они составляют в заморском департаменте большинство, говорят на собственном диалекте и не считают независимость от Франции такой уж плохой идеей. Специфическое неудобство в их жизни  — присутствие métros. Этим словом здесь обозначают не метрополитен, а белых представителей метрополии, то есть Франции. Mетрос составляют 12 процентов населения Французской Гвианы, и большинство из них живет в Куру.

А что же Кайенна, официальная столица? Это сонное местечко, с роскошными пальмами в центре, застроенном домами в колониальном стиле. Там есть префектура и непременный собор — пожалуй, вот и все. Настоящая столица заморского департамента Франции — это Куру. Город, символизирующий будущее. Меряющий свое прошлое не годами, а успешными ракетными запусками. Когда-то это место было рыбацкой деревней. В 1965 году здесь жили 600 человек в своих хижинах. Сейчас же в Куру 25 тысяч жителей и больше дворцов, чем хижин.

Здесь есть и бутики, и широкие проспекты, на которых тем не менее возникают пробки. Есть и кварталы для тех, кто не относится к метрос и чьи дети обеспечивают Куру самые высокие показатели молодежной преступности во Франции.

Иногда недовольство в среде métros сливается с ропотом креолов в общее ворчание, нацеленное против Парижа. Одни ругают правительство за то, что оно не дает полиции — или легиону? — навести в городе порядок. Политика, направленная на извлечение прибыли из всего и вся, привела к бедности и озлобленности за воротами «космического вокзала», утверждают другие. И обе эти группы формулируют свое недовольство с помощью ироничной фразы, которая высмеивает безразличие Парижа к проблемам заморской территории: «Главное, чтобы ракета взлетела вовремя!»

Может быть, и так. 5 июня 2013 года — очень важный день для Европы, Франции и всех нас. На наблюдательном пункте посреди вырубленного тропического леса мы встречаем шестьдесят журналистов из Европы. В 18:52 по местному времени, совсем скоро, будет запущен «Ариан-5» и установлен новый европейский рекорд. Как объясняет пресс-секретарь Марио де Лепин, «эта ракета отправит в космос невиданный ранее «багаж» — автоматический грузовой корабль «Альберт Эйнштейн» общей массой 20,2 тонны. Он доставит на Международную космическую станцию около 6,5 тонны клади. Основную часть составляют топливо для станции (2,23 тонны) и вода (0,57 тонны). Остальное — кислород, продукты питания, одежда и другие полезные грузы. Корабль самостоятельно проложит курс к МКС и пристыкуется к этому форпосту человечества».

Потом пресс-секретарь пытается пошутить: пару дней назад на борт МКС на российском «Союзе» прилетел итальянский астронавт Лука Пармитано. Поэтому теперь «Альберту Эйнштейну» придется везти вдогонку не только топливо и воду, но и лазанью, тирамису и пармезан. «Вы же знаете этих итальянцев!» Все смеются.

Слышится рокот. Болотистая почва под ногами начинает дрожать. «Ouiii!!» — орет кто-то слева. Над равниной Куру поднимается огромный огненный шар. Какое-то мгновенье видна сама ракета. Это уже 213-й «Ариан», а первый взлетел в декабре 1974-го.

Дымный шлейф поднимается в безоблачное небо. Огненный шар взмывает вверх и закладывает вираж, как будто собираясь развернуться обратно. Но нет, все идет по плану, и хлопки открываемого шампанского смешиваются с жужжанием комаров. Кто будет в такой момент спорить с тем, что Франция вершит здесь, на экваторе, великие дела?

Как только за спиной остается будущее — европейский космодром, нас настигает французское прошлое. В четырнадцати километрах от побережья расположены острова Салю (Спасения). Раньше здесь отбывали каторгу в колонии, основанной императором Наполеоном Третьим. На протяжении почти ста лет (с 1852 по 1946-й) Франция отправляла сюда тех, кого нужно было навсегда изгнать из общества: убийц, сутенеров, анархистов, изменников родины, повстанцев из французских колоний — Алжира, Индокитая, Мадагаскара. «Гильотина без кровопролития» — так узники называли эту забытую богом землю, где свирепствовали малярия, тиф и желтая лихорадка.

Сначала может показаться, что вы оказались в музее под открытым небом. Гостиница на главном острове архипелага, который называется Иль Руаяль — «Королевский остров», устроена в бывшей резиденции директора колонии. В саду полно разных животных — павлины, обезьяны, попугаи ара. А рядом небольшое кладбище с заросшими детскими могилами. «Дети надзирателей», — поясняет Серж Колен, пенсионер из Франции. Здесь он предается воспоминаниям. А где же кладбище взрослых? «В акульих желудках», — отвечает Колен. «Отходы местной скотобойни выкидывали в океан. Поэтому трупы убитых или умерших от болезней узников в этом месте исчезали за несколько секунд».

Но потом колонию закрыли, и акулы потеряли интерес к проливу, отделяющему Королевский остров от Чертова. Такое название символизирует отчаяние людей, которые были лишены всякой надежды. Тем не менее некоему Анри Шарьеру якобы удался побег. В автобиографии «Мотылек» он пишет, что добрался до материка верхом на мешке, наполненном кокосовыми орехами.

В этих осыпающихся стенах, виднеющихся среди зелени кокосовых пальм, когда-то обитал и капитан Альфред Дрейфус. Осужденный за государственную измену, он провел на Чертовом острове четыре года — с 1895 по 1899-й, причем ему было запрещено даже разговаривать с кем-либо, кроме самого себя.

Своей реабилитацией и возвращением во Францию этот эльзасский еврей был обязан писателю Эмилю Золя, опубликовавшему в газете «Орор» письмо под заглавием «Я обвиняю». В нем Золя назвал имя истинного предателя и раскрыл заговор консервативных политиков и армейской реакционной верхушки, которые совместно старались скрыть ошибку французской юстиции. «Дело Дрейфуса» в свое время разделило страну на два лагеря.

Но это событие не принесло победу всем узникам «проклятого архипелага», как назвал колонию Альбер Лондр. Этот журналист из газеты «Пти Паризьен» совершил путешествие по Гвиане в 1923 году. Он писал с беспощадной точностью: каторга не является хорошо отлаженной четкой машиной для наказания, это завод по производству горя, который работает без плана, без штампов.

Теоретически колония должна была приносить экономическую выгоду и сама себя обеспечивать. Но заключенным не удалось построить даже дорогу от Кайенны до Сен-Лоран-дю-Марони длиной 253 километра.

Каторга впустую расходовала свой материал — живых людей. Тысячи узников погибли, прокладывая просеку через тропический лес.

Тому, кто вдруг захочет посвятить Французской Гвиане любовное стихотворение, следует в поисках вдохновения отправиться в Сен-Лоран-дю-Марони. Единственный город департамента, в котором есть хоть какая-то романтичная атмосфера. Вполне вероятно, что столь явственное жизнелюбие местных жителей заложено в генах народности бушиненге. Их предками были привезенные из Африки рабы, которые в поисках воли сбегали с местных плантаций в джунгли. С тех пор прошло примерно три сотни лет. Но до сих пор потомки тех рабов иногда ведут себя так, как будто им нужно получить все радости не только от своей жизни, но и за своих несчастных предков.

Вот, например, Джон Димпе, наш гид на реке Марони: у него шестнадцать внебрачных детей, но он нимало не беспокоится о них: «Я просто отдаю матерям все детские пособия».

Ему уже 60 лет, и более сорока из них Димпе является приверженцем растафарианства. Он представляет своего постоянного спутника — паукообразную обезьяну с маленькой головой и длинными лапками. «Его зовут Раста!» Можно было и самим догадаться. На его пироге полощется флаг с изображением улыбающегося Боба Марли.

Мы причаливаем в Апату, чтобы нанести визит местному «капитану». Так на реке Марони называют старейшин, которые улаживают конфликты и проводят ритуалы.

Пьера Сида мы застаем в веселой компании. На столе стоит маленькая деревянная ракета, а рядом с ней валяется пустая бутылка из-под рома. Слышно, как недалеко разбивается стакан, откуда-то доносится громкий храп. «Заседание» только что закончилось, объясняет седой капитан.

Он носит на шее амулет, но каждое воскресенье ходит в церковь, потому что понимает, что в мире нет одной-единственной истины. Знает ли он, откуда родом его предки? «В нашем языке бушитонго смешались африканские, европейские и индейские диалекты». То есть получается, что он не знает? В ответ Сида усмехается: «Для капитана важно знать все двенадцать поколений своих предков. Мои — родом из Конго».

На обратном пути Джон Димпе закуривает косяк и предлагает нам отправиться к новой цели: в гости к Андре Конья. Тот переехал во Французскую Гвиану из Лиона в 1961 году. Почему? Просто прочитал комикс «Приключения Тинтина», в котором фигурировали индейцы. И вот уже довольно долгое время он и сам — вождь одного из племен, проживающих в области Марипасула.

Ах, Франция!.. Чем была бы она без своего заморского департамента на экваторе? Скучной европейской страной.

11.06.2014