Горсть шоколадных конфет летит в никелированную миску — вслед за  апельсином, нарезанным толстыми ломтями, и двумя брикетами сливочного масла. Широко расставив ноги, на табурете перед миской сидит грузный широколицый старик — верховный шаман Республики Тувы Кара-Оол Тюлюшевич Допчун-Оол. Он срезает жир с бараньих ребер, кладет его на конфеты и бурчит: «Коммунистический предрассудок, понимаешь!» Шаман недоволен — его позвали в последний момент. Родственники смотрят виновато: они думали обойтись светскими поминками. Но не тут-то было.

Кушанье в миске предназначено голодному духу 53-летней продавщицы сельмага Ольги Хууракай. Болезнь почек, реанимация в республиканской больнице в Кызыле, похороны. А через шесть дней после смерти матери 27-летнему Херелу приснился зловещий сон: «Звонит мобильный, беру трубку — а это мать: почему у нас дома столько людей? Зачем столько еды? Не верит, короче, что умерла». После чего родственники решили: надо ехать в город за шаманом, чтобы устроил «чеди-хонук», ритуал седьмого дня после смерти, — успокоил и выпроводил духа, который не хочет оставить семью в покое.

«Николаевна долго болела, даже пить не могла. Значит, что нужно? Вкусно ее накормить, а потом хорошо проводить. Если нет, будет бегать черт, аварии всякие могут случиться. Голодная душа очень опасна», — с нажимом объявляет шаман.

Дом покойной — расшатанная деревянная изба c низким потолком — стоит на главной улице Сесерлига, одноэтажного села с девятью сотнями жителей. Большинство из них работает в Кызыле, до которого отсюда 25 километров пустоты. По утрам водители «Жигулей», заменяющих местные автобусы, набирают по пять пассажиров и везут в город — за 70 рублей. По пути нет ни кафе, ни заправок, ни хотя бы деревьев. От горизонта и до горизонта — одни сопки. И даже лозунг «Миру — мир», который в другом городе украшал бы бетонную стеллу у обочины, выложен камнями на горном склоне.

Ритуальный костер раскладывают во дворе, у входа в дом. Яму очищают от старых углей, из дощечек выкладывают шатер, куда ссыпают содержимое миски — масло, баранину, конфеты и апельсины. Кто-то из мужчин мнет пачку сигарет в руках. Шаман тычет в нее пальцем, чтобы сигареты тоже положили рядом с едой.

Прежде чем поджечь, Кара-Оол Тюлюшевич обводит костер чертой по пыли, но оставляет кольцо незамкнутым — через эту лазейку «дух продавщицы шагнет в пламя». Распахивает пошире входную дверь — навстречу костру. Берет миску с молоком, макает туда ветку можжевельника и резкими взмахами кропит все вокруг. Капли падают на одежду, шипят угли, шаман расхаживает взад-вперед и произносит нараспев: «О-о, Николаевна...»

Когда он делает паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, становится так тихо, что слышно, как в соседнем дворе жалобно мяукает кошка.

В воздухе пахнет горелым жиром. Шаман больше не поет — он разговаривает обычным голосом, как полчаса назад, когда просил принести дров. Задает вопросы, возражает невидимому собеседнику, разводит руками, иногда запрокидывает голову...

Два десятка родных и соседей — пожилые сестры, племянник в кепке, невестка с голыми плечами — выстроились полукругом у костра. Покойная была седьмым ребенком в семье тувинца и хакаски, поэтому родственники-тувинцы шепотом переводят для родственников-хакасцев монолог шамана на русский: «Он спрашивает душу: почему ты так медленно идешь? Ты хромаешь? А она на самом деле последние недели еле ходила, хромала».

Сын покойной исчезает в доме и возвращается с пестрыми упаковками лекарств. Другие достают больничную пижаму в горошек и цветастые тапки — складывают все это в пакет у костра. Завтра эти вещи отнесут на какую-нибудь дальнюю сопку и оставят там, обложив камнями.

Наконец верховный шаман Республики Тувы замыкает линию на земле вокруг костра — дух ушел.

Во дворе становится шумно: кто-то разглядел в углях отпечаток лошадиного копыта, вслед за ним стали с облегчением переговариваться остальные. Сестра покойной объясняет: «Это хороший знак, за душой приехали на лошади. Был бы след подошвы — значит, предки пришли за душой пешком. И  уведут следом еще кого-нибудь».Читать дальше >>>