Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Брюгге: город как театр

Триумфальное возвращение графа Фландрского из крестового похода
текст: Дарья Князева
фото: Дмитрий Костюков

Американские туристы нередко спрашивают растерянных экскурсоводов: «А когда все это закрывается?» Они не верят, что Брюгге — настоящий город, а не средневековый диснейленд, работающий с десяти утра до восьми вечера. Но их вопрос не так наивен, как кажется: в Брюгге не сыщешь ни одного офисного здания, гипермаркета, подземной парковки или блочной многоэтажки — пусть не самых красивых, но необходимых урбанистических построек. Как будто бы пяти последних веков здесь не было.

История города напоминает сказку «Спящая красавица» с продолжением. В волшебную дрему Брюгге погрузился в XVI веке. Роль «укола веретеном» сыграли два фактора. Во-первых, смерть Марии Бургундской, последней представительницы королевской династии, обеспечившей Брюгге славу богемного города. А во-вторых, обмеление реки Звин, которая делала его оживленным портом. Говорят, где-то в Большом Брюгге сегодня собирают «тойоты» и бытовую технику, но в границах так называемого «брюжского яйца» — исторического центра, очерченного каналами, — делают только кружева и шоколад.

Прекрасный принц разбудил Брюгге в 1830 году, когда Бельгия стала самостоятельным государством, и правительство озадачилось вопросом реорганизации территорий. Принц нашел Брюгге в изрядно потрепанном состоянии: никакой культурной и коммерческой жизни, спивающееся от безделья население, обшарпанные улицы, упаднические настроения. И здесь, конечно, нужен был по-настоящему Волшебный Поцелуй.

Спасать город принялись с помощью государственной программы поддержки традиционных ремесел — таких как производство шоколада и кружевоплетение. Немало подсобил Брюгге и писатель-символист Жорж Руденбах, написавший в 1892 году новеллу о безутешном вдовце, ищущем в этом застойном городе одиночества, а находящего любовные страсти с драматическим финалом. Успех «Мертвого Брюгге» пригнал сюда первую волну литературных туристов.

Когда силой поцелуя Брюгге был разбужен, стало понятно, что наверстывать упущенное за три столетия поздно. Бурно развивавшиеся рядом Антверпен и Гент не собирались делиться с соседом туристами и коммерцией. И поскольку Брюгге очнулся сразу в эпоху европейского увлечения романтизмом, он поспешил занять образовавшуюся нишу средневекового города-музея. Указом мэрии в городе было разрешено строить дома только в стиле нео­готики. Через каналы перекинули горбатые мостики, а фасады облицевали мелким кирпичом, отчего улицы стали похожи на бесконечные шпалеры в рубчик.

Брюгге не гонится за временем — время здесь просто отменили. Здания тут никогда не стареют, стоят бодро и прямо, как в первый год постройки. Уличная брусчатка не стирается, гранитные блочки не выскакивают из своих гнезд, трава не пробивается между рядами аккуратно уложенных камней. Каналы не зарастают тиной и кувшинками, не красят в мутно-зеленый цвет подошвы домов... Но что самое странное: здесь нет грязи. Совсем никакой, даже благородной — той, которая забивается между завитками капителей и превращает казенные здания в исторические монументы; которая впитывается в отсыревшие стены и старит яркие фасады; которая остается после лошадей и овощных рынков и наполняет площади крепким, живым запахом. Словом, той грязи, без которой невозможно Средневековье, пусть и стилизованное.

Самый доходчивый образ, которым можно охарактеризовать современный Брюгге, висит над калиткой одного из бывших приходских строений. Это звонок-колокольчик — когда-то по его сигналу из внутреннего дворика являлся священнослужитель и отворял путнику железную калитку. Конструкция звонка бережно сохранена: и длинный рычаг, и система валиков и пружин, пронизывающая стену, и сам отполированный колокол. Только язычок у него вырван, чтоб не звонили почем зря. То есть форма оставлена, а функции — удалены. И так в Брюгге везде.

Несмотря на неприкрытую театральность своего существования, Брюгге собирает толпы туристов, ждущих увидеть здесь настоящую Историю. И горожане добросовестно воссоздают некоторые ее фрагменты. Например, каждый год в мае здесь проходит процессия Святой Крови — костюмированный парад, повторяющий триумфальное возвращение графа Фландрского, Тьерри Эльзасского, из крестового похода, откуда он якобы привез ампулу с каплями крови Христа.

В шествии участвуют 1700 человек и несколько сотен сельскохозяйственных животных, правдоподобие их образов и декораций обеспечивают около ста подмастерьев. А координируют всю эту армию непрофессиональных актеров, музыкантов, гримеров, дрессировщиков и вполне настоящих коз, свиней и лошадей всего пять человек: продюсер, режиссер-постановщик, главный реквизитор, хореограф и концертмейстер. Они приступают к работе за месяц до объявленной даты и успевают без суеты и нервотрепки подготовить полуторачасовой уличный спектакль. Как? Так ведь сценарий его не меняется уже много десятилетий, если не сказать веков, со времен графа Фландрского. За соблюдением регламента строго следит Благородное Братство Святой Крови — 30 великовозрастных мужей, имеющих четкие представления о задачах религиозной процессии. А задача пятерых посредников между Братством и творческим коллективом — блюсти традиции, обеспечивать чистоту и непогрешимость их исполнения.

Самая молодая из пятерых «блюстителей» — Мике де Мейер, девушка-лань: короткая стрижка, живые глаза, на вид не больше тридцати. Но хрупкая только с виду: в обычной жизни она преподает игру на трубе в музыкальном училище, а во время подготовки процессии не боится спорить с убеленными сединами мужами из Братства Святой Крови. Мике согласилась участвовать в подготовке спектакля четыре года назад. За это время ей удалось заменить целых два музыкальных фрагмента. «Каждый раз это бой не на жизнь, а на смерть, — признается она. — Музыка и тексты утверждены Братством, так что ни о каком «оживлении звукового ряда» речи, увы, не идет».

Этот маленький бунт против совета старейшин, конечно, остался незамеченным публикой. Ведь бюргеры из соседних Германии, Франции и Нидерландов приезжают сюда не за бурлящей культурной жизнью, а за прекрасной статикой традиций.

Режиссер Доминик Деккерс тоже «новенький» — он присоединился к команде в 2010 году, когда организаторы столкнулись с необходимостью «некоторых изменений в протоколе». Доминик известен в театральных кругах Брюгге как новаторски мыслящий постановщик музыкальных спектаклей. «Первое, что я захотел изменить в процессии — это тексты и манера, с которой их произносят актеры, — рассказывает он. — Я понимал, что уличное действо требует большего размаха жестов, нежели камерный спектакль, но все-таки мне хотелось добавить игре актеров натуральности».

Режиссер стал последовательно избавляться от так называемых «пассивных групп»: упразднил армию римских центурионов, никак не добавлявшую действию живости своим строевым шагом, и длинную вереницу пар в национальных костюмах, представлявших зависимые от Брюгге города. Вместо них появились новые музыкальные номера. «Я попросил друга написать песню в честь нашего города и доверил ее исполнение группе молодых хористов, которые выступали с репертуаром из мюзиклов. Введение их в религиозную процессию было настоящей революцией», — со смехом вспоминает Доминик. В конце номера исполнители нового «гимна» Брюгге подбрасывают красные шапки в знак гордости своим городом — и в знак маленькой победы над его косным режимом.

В организации процессии действуют те же принципы, по которым живет сам город. Главное: не допустить разгерметизации системы, то есть вводить изменения гомеопатическими дозами. Но при этом не менее важно, чтобы каждый год процессия выглядела «как новенькая» — чтобы костюмы были подшиты, медальоны на конской сбруе начищены, статуи, выпиленные в начале двадцатого века, казались сделанными вчера, а кресты и алебарды сверкали свежим слоем краски.

Поэтому Иньясу Нейту, реквизитору процессии Святой Крови, пришлось отступить от одного из ее принципов — закупать реквизит в окрестностях Брюгге. «Нигде в Европе мы не могли найти фабрику, которая шила бы кожаные сандалии по древнеримскому образцу. А на процессию их надо 1700 пар», — сетует Иньяс. Даже Италия, родина кожаной обуви в целом и древнеримских сандалий в частности, не могла предложить этот редкий продукт по сходной цене. В итоге обувщик был найден… в Тунисе. Но говорить об этом не принято.

Иньяс Нейт не только работает бессменным реквизитором процессии, но и исполняет роль одного из десяти апостолов. Уже 43 года. При этом он ни разу не задумывался, какого именно апостола изображает — вспыльчивого и непосредственного Петра, скромного и целомудренного Андрея или, может, сомневающегося Фому. Ему даже в голову не приходило так глубоко вживаться в образ, но при этом своим местом в процессии он весьма дорожит. Такова позиция многих ее участников. И это создает немало проблем режиссеру. «Некоторые прикипают душой к своим персонажам и никак не хотят расставаться с ролью вопреки очевидной необходимости замены, — говорит Доминик Деккерс. — Например, группа Тайной Вечери — люди сидели за этим столом по 30-35 лет, сегодня им соответственно по 65-70. Я пришел и сказал: «Христу было 33 года, апостолам, вероятно, примерно столько же. Так что пора уступить место новому поколению». Конечно, этим я нажил себе немало врагов».

Крис Спигелер в обычной жизни садовник. Для шествия он обивает движущиеся платформы пучками свежей травы и цветами сортов, известных по текстам Библии. Почему бы не украсить тележки раз и навсегда искусственными растениями, это бы сэкономило столько сил, времени, денег, и, в конце концов, это более экологично? «Что вы, все должно быть настоящим», — обиженно отвечает Крис. Вместе с восьмилетним сыном он колдует над платформой, на которой стоят два ложа с витыми подголовниками и ваза с персиками и виноградом («Какие муляжи, как вы могли подумать!»).

— Очень похоже на декорацию к «Цезарю и Клеопатре», — замечаю я, желая сделать Крису комплимент: фильм вошел в историю кинематографа во многом благодаря работе художника-постановщика. — Это для них?

Садовник кивает.

— А что делают Цезарь и Клеопатра в истории со Святой кровью?

Крис застывает с пучком травы в одной руке и молотком в другой. Он в растерянности — он никогда не задумывался об этом историческом несовпадении.

— Нет, это ложе Ирода и его жены, — приходит ему на выручку Бенуа Кервин, координатор процессии.

Крис облегченно возвращается к работе. Его дело — прибивать траву к тележкам, а не разбираться в иродах и клеопатрах. Он вкладывает всю энергию в то, чтобы газон под ложами выглядел свежо и зелено. А кто будет по нему ходить — его не касается.

Бенуа Кервин, в отличие от разнорабочих, досконально знает сюжет шествия — ведь он занимает позицию координатора уже 25 лет. Он точно помнит, в какой сцене Ветхий Завет переходит в Новый и на какой по счету платформе мифология сменяется историей. Несмотря на близость дня Икс, Бенуа невозмутим, как Моисей перед расступающимся морем, — только на такого человека и могло положиться Братство Святой Крови. Однако и он сдается перед необходимостью освежить сценарий.

«Раньше процессия была очень пассивной: герои просто шли перед публикой. Теперь же это настоящее уличное представление: они разыгрывают сценки, поют, танцуют, показывают пантомимы. Но едва мы меняем деталь, эпизод или часть маршрута, на нас обрушивается волна критики. Это нормально, горожане трепетно относятся к традициям», — говорит Бенуа. Они вместе с режиссером стараются распределить участников, оставшихся без ролей, чтобы смягчить «удар». Например, человек, исполняющий роль Тьерри Эльзасского, до этого был римским центурионом, как и его отец в 1960-е. «Два года назад эпизод с центурионами упразднили, и мы постарались найти роли для желающих остаться в процессии. Для кого-то это, как видите, стало своего рода продвижением по службе», — вспоминает координатор.

Если сценарий действа мало подвержен изменениям, то его участники имеют печальную особенность взрослеть и стариться. Поэтому в коллективе есть медленная, но все же текучка кадров. «Некоторые очень агрессивно относятся к потере места в спектакле, особенно если они исполняли роль в течение многих лет и «приняли» ее в наследство от родителей, что тоже нередко бывает. Но, увы, внешний вид меняется с возрастом, как и голос — это важно для ролей с диалогами», — говорит Кервин.

Сын садовника, помогающий оформлять платформу не то Цезаря, не то Ирода, на следующий год будет маленьким Иисусом. «Он должен дорасти, обзавестись персональностью для этой роли», — объясняет его отец. Впрочем, не надо переоценивать значения его слов; в ощущении «персональности Христа» Крис Спигелерре довольно прозаичен: «Должен стать повыше и отпустить волосы».

Всего в процессии четыре Иисуса — младенец, ребенок, юноша и взрослый мужчина. И в каждом из своих возрастов Христос — завиднейшая роль. В женском пантеоне это Ева, Саломея и Мария — все девочки из массовки мечтают ими стать. Нынешняя Ева, 18-летняя Марлис Декимпе, прежде была одной из многих в сонме ангелов. Зато теперь она настоящая звезда среди однокурсников. Ее и 23-летнего Уильяма Питтельона, играющего Адама, чаще других участников интервьюируют тележурналисты. Уж очень гармонично смотрится эта пара в звериных шкурах. Их глаза излучают неподдельную любовь, которая только и могла расцвести, что в райском саду. Объяснение находится просто: Марлис и Уильям вместе и в жизни. Они познакомились год назад на кастинге к процессии. Уильяму повезло: за адоническую внешность его пригласили на роль буквально «с улицы». Он не рос в массовке, как другие участники шествия, а с ходу получил «статус» Адама — и прекрасную партнершу в придачу. 

В день процессии ангар Бёрсхалле, где хранятся костюмы и реквизит, представляет собой сцену из «Божественной комедии». На 4000 квадратных метрах сосуществуют императоры, длиннобородые ветхозаветные пророки, свита графа Фландрского, звери из райского сада, вельможи времен объединения Бельгии. Разбойник, готовящийся быть распятым рядом с Иисусом, отправляет последнюю СМС подружке. Архангел Гавриил коротает время, убивая мини-монстра в карманной электронной игре. Бледнокожие юноши стоят в очереди к подиуму, где с помощью жирных румян их превратят в загорелых древнеримских солдат. Адам и Ева шушукаются в уголке, за ними строго наблюдает отец Евы, серьезный мужчина в костюме волхва, внушительности которому добавляют иссиня-черная борода и «арабский» макияж глаз.

Шарон де Ларе крутится как белка в колесе. Она ответственна за грим и с восьми утра не выпускает из рук губки с тональным кремом. Ей помогают девушки-подручные: кто-то щедро вымазывает румяна на щеки «египтян», кто-то вырисовывает стрелки на глазах жены Ирода, кто-то превращает суетливых дошкольников в экзотических животных. Из-под расторопных рук юных визажисток выходят люди разных эпох, рас и национальностей. «На обычного персонажа уходит три-четыре минуты работы, на сложный женский — семь-десять минут, — говорит Шарон. — А самый энергозатратный образ в плане макияжа — это, конечно, Христос, несущий крест. Там надо помудрить с терновым венком и кровоподтеками, это может занять до получаса».

За воротами Бёрсхалле тоже оживленно. Зрители рассредоточиваются по маршруту процессии, официанты кафе торгуют сидячими местами. Лошади переминаются с копыта на копыто, фотографы выбирают ракурсы, журналисты местных газет подбираются к воротам ангара, откуда вот-вот появятся персонажи шествия. В баре напротив, сняв железные перчатки и шлемы, попивают пиво спутники Тьерри Эльзасского — им выходить только во второй части процессии, так что есть время войти в образ.

Как ни странно, это простенькое с артистической точки зрения действо — шествие Святой Крови — ненадолго приближает Брюгге к тому самому Средневековью, к которому город истово стремится и от которого неизмеримо далек. Все очень прозаично: стада «ветхозаветных» овец, гонимые по маршруту процессии буколическими пастушками, оставляют на улицах ту самую зловонную грязь, без которой никак не получается добиться достоверной стилизации. Всего час-полтора, пока коммунальные службы возвращают улицы в идеальное состояние, в Брюгге пахнет не дорогим парфюмом и свежей выпечкой, а самым что ни на есть Средневековьем.

 

13.03.2013