Даже если Португалия вдруг сказочно разбогатеет, путешествие на край Европы будет манить, как всегда манит край. Город на берегу широченной (другой берег теряется в дымке) реки Тежу, запускающей руку в океан. Западнее — ничего. Если плыть, плыть и доплыть, из-за круглого бока Земли вынырнет Новый Свет. Все так отсюда и плыли: и Васко да Гама, и Магеллан. На месте отплытий стоит салазаровских времен колоссальнейший монумент. Можно забраться наверх, охватив взглядом и прыгнувшую в воду ренессансную Беленскую башню, и монастырь иеронимитов, и корабли, и конец света. Старого Света.

Лиссабон — правда старый город. Стары стены, облицованные потрескавшимися изразцами азулейжос. Стары трамваи и фуникулеры. Стары тысячи мелких кафе, в которых готовят соленую треску-бакалау. Стар нелепый подъемник Санта-Жуста. Стары продавцы на совсем уж блошином рынке Фейра-да-Ладра. Стары церкви. Круты подъемы. Кривы щели улиц Алфамы. Стар, как мир, запах травки в сквере у Мирадору-ди-Санта-Катарина, где лежбище студентов. Невероятно хорошо!

В Лиссабоне мы сняли квартиру. 400 евро в неделю, 60-метровое дизайнерское пространство. Центральнее не бывает: район Байша. Выбегающая на набережную Торговая площадь, — в минуте. Если бы мы выбрали Алфаму — тащили бы чемодан по улицам, уходящим вертикально вверх. Если бы Байру-Алто — получили бы под окнами пару миллионов баров. Если бы поселились в Белеме — добирались бы полчаса до Байши, Алфамы и Байру-Алто.

Прилетев, отправились на площадь, рассчитывая застать остатки рынка. Прошли по мощеной черным и белым мраморным булыжником Руа Аугушта сквозь гигантскую арку…

Мы обманулись названием.

Это была, опять же мощеная камнем, площадь — только не рыночная, а бывшего королевского дворца. С трогательным имперским псевдоклассицизмом (империям, впрочем, важны не пышность, но простор). Мы были в сердце бедной, прописавшейся в дальних европейских родственниках, потерявшей морское владычество, пережившей землетрясение 1755 года, — однако империи.

В сердце того царства-государства, что по мере утраты колоний застыло, как провинциальный музей. Вот почему в Лиссабоне нет своего Лувра: главный, музей Гюльбенкяна, с отличной коллекцией живописи, ковров и изразцов, был построен после смерти спонсора.

Река-океан. Гигантская площадь. Конный всадник. Каре дворца. Край жизни. Во вторую мировую все, кто бежал от нацистов, оказывались здесь в расчете на чудо, на американскую визу.

Ночью мы шли, пританцовывая, по этим полированным каменным торцевым мостовым. Мрамор был всюду. Лиссабон ночью блестел, как после дождя, и чудилось, что прошел дождь. Волны мраморного рисунка на площади Россио обращались в волны, и приходилось, падая, крениться вбок, чтобы не упасть.

В Лиссабоне турист — путешественник, первооткрыватель, вот что ценно.

Мраморные торцы, глазурованные изразцы, лестницы, фуникулеры, мавританские окна — в другой стране сняли бы сотни фильмов. Но попробуй-ка найти просто городской путеводитель. Эти дождевые мостовые, эти плитки-азулежуш, эти закуски на столах каждого кафе, молчаливо выставляемые на стол без указания цены (но это не французские комплименты от шефа, не бесплатно!), — это каждый открывает впервые, как ребенок открывает дверь бабушкиной кладовки. Там груды золота лежат, и нам они принадлежат.

Цены смешные. Ощущение американца на послевоенной Ривьере. Проездной на день — 5 евро: все фуникулеры, лифты, паромы, автобусы, метро, трамваи.

На следующий день мы впрыгнули в трамвай 28, — он вдруг понесся, вверх, вниз, по горам, по долам, нынче здесь, завтра там, Мурария и Алфама, улицы в ширину вагона ровно, щщщас врежемся! — уффф, португальские горки. Вышли — не знаю даже где. Площадь, сквер, собор, кафе на два колченогих столика. Жена взяла стакан воды, я — вина. Оставили два евро.

На стандартизированных ценниках в каких-нибудь H&M и GAP отдельно значится цена для Португалии.

Лиссабон — трамвайный город. Едешь, и виды меняются в ритме боевика. Как-то, уже в сумерках, на площади Рестаурадориш, сели в странный трамвай с опущенным задом, буквой «г», а он оказался фуникулером и потащил в гору, над крышами погоревшего в 1988-м района Шиаду. В Шиаду мы не нашли ни одного супермаркета, но каждый магазинчик был набит porto, и продавцы говорили (если могли сказать на английском хоть слово), что Порту — это, конечно, совсем другое, не Лиссабон.

А еще мы взяли за 50 евро в день (сглупили, конечно: нужно было за 20) машину и поехали в пригород, в Синтру, в замок Пена, вмиг принижающий фантазии Людвига Баварского до статуса рядовых.

А еще мы бродили по порту и рынку.

А еще объедались треской — в принципе, ужин на двоих обходится в 25 евро с литром вина, потому что самый простой способ выжить в бедной столице на краю света — это открыть ресторан.

Но так и не послушали грустные песни фаду, которые возведены в ранг национального достояния, то есть в разряд туристического развлечения, но не пошли не потому, что это туристическое развлечение, а потому, что откладывали на потом, а потом, как всегда, так и не наступило.

Но свойство бабушкиной кладовки состоит в том, что, как ни ройся, все равно в следующий раз найдешь что-то еще. geo_icon