Новости партнеров


GEO приглашает

Бесплатный проезд на городском транспорте и скидки на посещение городских достопримечательностей —  карта Jerusalem City Pass сэкономит вам время и деньги


GEO рекомендует

Бренд Röndell дополнил ассортимент посуды из нержавеющей стали эргономичным набором  Savvy - RDS-940


Новости партнеров

Амазонки Фанских гор

Жизнь женщин без мужчин в горных кишлаках Таджикистана
текст: Данил Литвинцев
фото: Алексей Голубцов

Июньский вечер. Стоя на вершине холма в разноцветном халате и больших калошах, Шарифа Замонова всматривается в распадки горного кряжа. Прикрывая ладонью глаза от лучей заходящего солнца, 57-летняя женщина голосит: «Приди! Приди! Приди-и-и!» Но чернеющие вдали коровы, выгнанные на пастбище рано утром, как ни в чем не бывало щиплют чахлую траву. Шарифа тяжело вздыхает. Опираясь на палку, она карабкается еще выше — к подножию покрытых снегом гор-пятитысячников Мирали и Чимтарга.

«Я сердце оставил в Фанских горах», — пел про эти места в 1970-х Юрий Визбор, альпинист и дедушка советской авторской песни. Сегодня здесь вместо песен под гитару изредка звучит немецкая и английская речь — это проходят группы европейских туристов. Но гораздо чаще над зелеными склонами разносятся протяжные крики пастухов. А точнее — пастушек, которые живут в этих горах почти без помощи мужчин.

В кишлаке Пиньон в устье реки Пас­руддарья официально числятся 800 жителей. Он мало отличается от других поселений в Зерафшанской долине — горном регионе на таджикско-узбекской границе: узкие улочки, желтые каменные заборы, тополя вдоль журчащих арыков... Молодые тополя в здешних семьях высаживали в честь рождения сына. Когда мальчик становился взрослым, к этому времени подрастали деревья, пригодные для строительства дома.

Эта традиция жива до сих пор. Только вместо скромных построек из камня и дерева здесь теперь возводят особняки из кирпича и бетона — по всему кишлаку громоздятся двух-трехэтажные дома с балконами, гаражами и яркими крышами. Построены они на деньги, заработанные местными жителями в России: на стройках, рынках и нефтегазовых месторождениях. Сто жителей Пиньона работают в Екатеринбурге.

В 2011 году граждане Таджикистана перевели из-за границы на родину три миллиарда долларов. Это почти вдвое больше годового бюджета их страны.

Кишлак Пиньон расположен почти посередине между Душанбе и Худжандом, вторым по величине городом страны. На улицах Пиньона почти нет молодых мужчин — они зарабатывают на жизнь вдали от родных стен. Но кто тогда ухаживает за скотом, собирает урожай, заготавливает продукты на зиму? «Это не мужские занятия», — отмахиваются бородатые старики у мечети. И не кривят душой.

Каменистая дорога поднимается от кишлака в горы. По ней в конце мая Шарифа Замонова погнала навьюченных посудой, крупами и овощами осликов и стадо коров к Аллаудинским озерам. Здесь, на высоте 2500 метров над уровнем моря, вдоволь пастбищ для скота, трава не выгорает даже к концу лета. Шарифа еще зимой начала агитировать соседок отправиться с ней. Сама она поднимается на летние пастушеские стоянки каждый год вот уже 30 лет.

К Шарифе присоединились еще шесть женщин. Самой молодой — 18 лет, самой старшей — за шестьдесят. Они собрали коров со всего кишлака (получилось около двухсот), прихватили детей, внуков и племянников — и отправились к Аллаудинам. Так же, как каждую весну делали их мамы и бабушки.

Выпасом скота в горах, окружающих Зерафшанскую долину, издревле занимались женщины. Мужчины оставались внизу — возделывать поля и торговать. Сегодня многие предпочитают оставаться летом в кишлаке и вести хозяйство в комфортных условиях. Идут со скотом в горы лишь те, кто не получает денежных переводов из-за границы.

От кишлака Пиньон до летней стоянки женщин отделяют 36 километров камней, пыли и пересекающих путь ледяных горных ручьев. На второй день караван подошел к аулу на поляне, один край которой обрывается к шумящей внизу Пасруддарье. Женщины слезли с ослов и… не узнали прежнего места. Некогда лесистый склон на противоположном берегу реки был абсолютно гол. Вокруг аула раскидана вырванная с корнем арча — древовидный можжевельник. «Лавина!» — догадались пастушки. Тысячи тонн снега и льда сорвались со склона горы высотой 3800 метров, снесли на своем пути арчовую рощу, перелетели через реку и ударились о противоположный берег, где расположился аул. Чудом уцелели три прилепленных друг к другу хижины с плоскими крышами, деревянными дверцами и крошечными оконцами. Сто лет назад так выглядели все таджикские кишлаки: опасаясь лавин, землетрясений, селей и прочих природных невзгод, горцы не строили больших домов.

Прошлой зимой дома в Пиньоне заметало снегом по самые окна, а температура опускалась до минус 20. «Я три десятка лет поднимаюсь в горы, но не помню таких лавин», — признался 60-летний Али Замонов, муж Шарифы и единственный мужчина, который отправился в горы с женщинами.

Невысокий, с седой щетиной на щеках, в камуфляжных штанах и куртке, Али забрался на продавленную снегом крышу одной из хижин. Осмотрев повреждения, он заключил: «Ничего, починим и будем жить. Иншалла». Последнее слово означает: «Если будет на то воля Аллаха». Без этой традиционной для мусульман поговорки здесь не обходится ни одно дело.

Месяц спустя. В четыре утра женщины выгоняют телят из хлева. Первые лучи солнца окрашивают ледяной пик горы Адамташ в оранжевый цвет. Рядом с хижинами темнеют молодые кусты — к осени в ауле будет свой картофель. Пока же основная еда и главная забота здесь — молочные продукты. В здешнем стаде 60 дойных коров. «Коровы у нас, как скалолазы, — худые и жилистые, карабкаться за травой им приходится на горные кручи, — объясняет 37-летняя Гульнисо Гайбулоева. — За одну дойку они дают по два-три литра молока — вдвое меньше, чем где-нибудь в южном Поволжье».

Мениже, пятилетняя дочь Гульнисо, изо всех сил держит низкорослую черную корову за лохматую шею, пока мать быстрыми движениями надаивает треть пластикового ведра. От молока поднимается пар. Предрассветные часы в горах — самые холодные. Женщинам нужно успеть подоить коров и выгнать их пастись до начала жары, потому что уже в восемь утра будет нещадно палить солнце.

Каждый день, утром и вечером, Гульнисо доит 21 корову — пять своих, остальные — соседские. В ведении Шарифы тоже два десятка коров, у остальных женщин — чуть меньше.

К шести утра дойка закончена, хозяйки несут ведра с молоком к хижинам. Тем временем Али сменил свои шлепанцы на китайские кроссовки — они лучше подходят для каменистых троп. Пастух оглушительно свистит и гонит стадо на крутой лесистый склон за ручей. Обычно Али помогает лишь среднеазиатская овчарка Тарзан. Но на этой неделе в аул приехал на старом ГАЗ-53 Насреддин — 42-летний муж Гульнисо. Сегодня вечером повезет вниз заготовленные за месяц молочные продукты.

Топленое масло — самый ценный молочный продукт из тех, что летом «стекаются» с горных склонов в таджикские кишлаки и города. Али с Насреддином исчезают в клубах поднятой коровами пыли, и в ауле остаются только женщины и дети.

Хозяйки выливают вчерашнее молоко в железные чаны и разводят под ними огонь. Собирают деревянными черпаками сливки, переливают в деревянную кадку — маслобойку. В кадку опущена длинная палка. Шарифа берется за рукоятку обеими руками и принимается двигать вверх-вниз. Сливки нужно непрерывно сбивать как минимум полчаса, чтобы в кадке образовались крупицы молочного жира — свежее, еще не спрессованное масло.

Этот примитивный и трудоемкий способ получения сливочного масла был известен еще тысячу лет назад — от монгольских степей до альпийских долин. И до сих пор используется в таджикских аулах. Перетопленное в чанах и разлитое по пластиковым канистрам, масло хранят месяцами. Но куда девать десятки литров оставшегося молока?

В хижине Гульнисо за занавеской стоят тазы со скисшим молоком. Женщина разводит костер в очаге, жилище наполняется едким дымом. Перекисший продукт подогревают, чтобы отделить сыворотку от молочного белка — творожистой массы, которую потом смешивают с мукой и солью. Из этого «теста» женщины скатывают шарики и кладут их сушиться на солнце. Получившийся молодой сыр — курут — может храниться годами. Для горцев это стратегический запас пищи. Зимой его добавляют в супы, тушат с овощами или просто размачивают в горячей воде.

Еще из скисшего молока делают каймак — густую сметану; кефир, который здесь называют «джургот»; соленую жидкую простоквашу — айран. «Главное — сохранить молочные продукты на зиму», — объясняет Гульнисо. Даже прилипшее к чанам подгоревшее молоко хозяйки тщательно соскребают и отдают телятам.

«Джорабей, подбросьте дров!» — просит Гульнисо сына. Мальчик засовывает под чан несколько арчовых веток. Дети и родители в Зерафшанской долине обращаются друг к другу на «вы». «Джорабей назван в честь моего деда, как я могу ему «тыкать»?» — рассуждает Гульнисо, помешивая простоквашу.

У нее четверо детей — две дочери и двое сыновей. Младшие — Джорабей и Мениже — все лето проведут с матерью в ауле. Старшему сыну скоро исполнится восемнадцать, он несколько лет работал с матерью в горах, но в этом году поедет поступать к колледж в Худжанде.

А 16-летняя дочь в этом году должна выйти замуж. После свадьбы забота о ней ляжет на семью ее 18-летнего жениха из Душанбе. «Они богатые, у них сеть магазинов, может, работу невестке найдут. Или останется домашним хозяйством заниматься», — улыбается Гульнисо.

Ее саму выдали замуж, когда ей было 15, за 20-летнего Насреддина. Был ли это брак по любви? Женщина прячет улыбку в хвойном дыму. И, чуть помолчав, рассказывает: «Отец был против, но выдавал меня старший брат. Он хотел для меня лучшей доли, наша семья жила небогато».

Когда Гульнисо пошла в первый класс, умерла ее мать. Девочку воспитывала ее старшая сестра, она же учила ее премудростям животноводства и огородничества. Через несколько лет после свадьбы, когда Гульнисо с Насреддином решили уйти из родительского дома, их «капитал» составлял семь баранов.

А сейчас у семьи пять коров и полсотни коз — за всеми животными зимой смотрит Гульнисо. Сто лет назад такая семья считалась бы вполне зажиточной. Но сегодня по сравнению с земляками, работающими в России, Гульнисо с Насреддином живут совсем не богато.

Четвертое лето подряд Гульнисо с детьми идет в горы. «Мне нравится эта работа», — уверяет она, выливая очередное ведро простокваши в закопченный чан. Но видела ли она другую жизнь? Ведь в горах нет ни электричества, ни мобильной связи.

«В Душанбе слишком много людей и машин. Это не для меня», — смеется Гульнисо, поправляя выбившиеся из-под платка черные волосы. От тяжелой работы потрескалась кожа на ее изящной загорелой руке. Джорабей куда-то вышел, и мать сама ломает ветки, подбрасывает их в огонь: «Хотелось бы, чтобы дети получили образование и занимались чем-то другим. И были счастливы».

Несколько раз в месяц Али полтора часа поднимается на соседнюю с аулом гору, чтобы позвонить оттуда в Екатеринбург. Только там, на вершине, его поцарапанный телефон ловит сигнал. У Али с Шарифой двое сыновей и пятеро дочерей. Оба сына работают на Урале.

Старшему 31 год, за десять лет в России он освоил массу специальностей: сварщика, плотника, каменщика. На заработанные деньги он выстроил в Пиньоне трехэтажный дом для жены и троих детей. Поздней осенью, когда Махмаджон на несколько месяцев вернется из России, у семьи будут деньги, чтобы купить молочные продукты. Так что его жене незачем идти летом в горы и жить в средневековых условиях. Так же считают и пять дочерей Шарифы и Али.

«Кому хочется по горам бегать? — рассуждает Али. — Не-е-ет, молодежь в пастухи идти не хочет! Все мечтают в России работать».

В пять вечера Али с Насреддином уходят собирать стадо по тропе вдоль ручья. К закату, тяжело дыша, добираются до верхней границы леса. Они оба отслужили в советской армии. На плечи Насреддина наброшена куртка-спецовка с логотипом российской строительной компании. Искал ли он счастья за границей? «Нет еще», — отвечает Насреддин, закладывая за щеку зеленый шарик насвая — смеси табачной пыли, масла и извести.

Тракторист и водитель, худо-бедно говорящий по-русски, понимает, что в России мог бы зарабатывать гораздо больше, чем в родном Пиньоне. И тогда его жене не пришлось бы летом идти в горы с коровами, а семья перебралась в новый большой дом. Но, в отличие от многих земляков, Насреддин не хочет расставаться с семьей на бóльшую часть года.

В сумерках мужчины пригоняют стадо в аул. Женщины загоняют телят в хлев и доят коров; старшие дети помогают отлавливать пугливых животных; младшие, хохоча, кидают камни в дерущихся быков.

Уже в темноте обитатели аула собираются во дворике под открытым небом. На вымазанную глиной землю стелится разноцветная скатерть — дастархон. Из казана по тарелкам женщины разливают суп из картошки, моркови, лука, ароматной, напоминающей кинзу горной травы и размешанного в бульоне курута. Ломаются на куски выпеченные утром лепешки; появляется миска с каймаком и тарелка с печеными жирными пенками — местным деликатесом.

Управившись с супом, Али берет в руки дутар — щипковый музыкальный инструмент, и, перебирая две струны, играет бодрую мелодию. Пока около хижин в свете керосиновых ламп идет импровизированный концерт, Джорабей у ручья утешает всхлипывающую сестру. Их родители с фонариком в руках переходят ледяной поток по скользким камням. Оказавшись на том берегу, Гульнисо что-то кричит дочери, но пятилетняя девочка плачет еще громче. На другой стороне ручья уже стоит грузовик, загруженный мешками с курутом и банками с топленым маслом. В полной темноте Гульнисо прощается с мужем и возвращается к детям.

Втроем они поднимаются обратно к аулу. А Насреддин спускается на дребезжащем грузовике к кишлаку. Он обещал вернуться через несколько дней. Его жена проведет в горах все лето, работая без выходных.

В 11 вечера музыка и разговоры смолкают. Женщины и дети укладываются спать — кто в хижинах, а кто и прямо под открытым небом. Полная луна освещает жилища. Тишину нарушает лишь шум ручья. Но в час ночи дремавшие коровы вдруг начинают громко мычать. К ним присоединяется привязанный к камню осел, который, кажется, перекрикивает все двухсотголовое стадо. Проснувшись, Али переворачивается на другой бок, ворчит и натягивает на седую голову одеяло.

Наутро в прохладном воздухе витает запах парного молока и навоза. Женщины, как всегда, начали доить коров еще до рассвета. На склоне дерутся несколько огромных горных орлов: потерянную накануне корову ночью задрали волки. Теперь за оставшиеся на берегу коровьи кости и внутренности бьются орлы со всей округи.

Днем к хижинам подъезжает старый корейский джип. Из него вылезает двоюродная сестра Али, 57-летняя Бибисаида. За рулем — ее старший сын Омар, пример для подражания для всех молодых пиньонцев. Семнадцать лет назад Омар уехал в Екатеринбург, устроился грузчиком в молочный магазин. А сегодня у него в собственности несколько «газелей», которые возят на Урал финское молоко из Петербурга.

«Россия — это страна возможностей! Там всегда заработать можно, как в Америке, — восхищается он, широко расставив ноги в джинсах и заложив руки за ковбойский пояс с пряжкой в виде двух пистолетов. — В следующем году привезу сюда сына на лето — пусть ценит то, что у него есть в России!»

Его мать Бибисаида вспоминает старые добрые советские времена. Когда местный колхоз сдавал тонны молока, когда из кишлаков присылали за маслом грузовики каждую неделю, когда молоко взбивали не вручную, а сепараторами… Молодые женщины слушают эти рассказы как сказки; они не застали Советский Союз и видели только средневековые методы переработки молока. Аулы для них — это глушь, где нет ни электричества, ни горячей воды, ни связи.

Между тем дети облепили внедорожник. Джорабей забрался на водительское сиденье и пытается крутить руль. Хочет ли он быть пастухом? «Нет! Пастуху некогда учиться, а без образования останешься бедным», — повторяет Джорабей назидания от родителей. И, стукнув по рулю, сигналит.

Когда тени от деревьев становятся длиннее, Али уходит собирать коров. Стадо разбрелось по обоим берегам реки, и помогать пастуху выходят Шарифа и Джорабей. «Приди! Приди! Приди-и-и!» — голосит Шарифа на вершине холма.

Через пару часов, в сумерках,
57-летняя Шарифа сидит на камне и потирает уставшие от хождения по горам ноги. Ее ровесница Бибисаида уже три года как перестала проводить лето в аулах. Силы уже не те, да и незачем — Омар регулярно присылает деньги из России. Шарифа с Али тоже получают переводы из Екатеринбурга. Но Шарифа говорит, что не может жить без гор. Что зимними ночами ей снятся залитые оранжевым утренним светом вершины. И что животноводство — дело всей ее жизни, что она понимает коров, как своих детей. И вообще, как поручить их на четыре месяца кому-то еще?

А что же молодые напарницы? Будут ли они так же ценить то, что делают? Или при первой же возможности забудут горы и пойдут за молоком в супермаркет, как это делает жена Омара в далеком Екатеринбурге?

«Все не уедут, — уверена Шарифа. — Коровы у нас будут всегда. Чтобы их пасти, женщины будут подниматься в горы. А мужчины — зарабатывать на хлеб. Молоко и хлеб — основа нашей жизни. Так было, так есть и так будет. Иншалла».

08.01.2013