Музей
У Туфановых
Определенно, на севере народ живет лучше, чем в средней полосе. Может от того, что здесь войн не было с 1614 года, а крепостного права и вовсе никогда? Дома вдоль дороги крепкие, ладные. И деревни выглядят нарядно, словно купеческие невесты. Если бы не болезненная страсть к раскрашиванию своих жилищ в кислотные цвета... Вот, например, поселок Березник. Это сон извращенца про Бразилию. Иначе чем объяснить, что улицы застроены синими, фиолетовыми, желтыми, пурпурными, оранжевыми и попугайски-зелеными домами? Стены в березниковской гостинице радовали нас цветом раздавленного грейпфрута. А туалет не работал, и постояльцы расхаживали по этажам с ведерками воды.
За Березником Северная Двина встречалась с Вагой, и дорога М-8 уходила вдоль берега последней. В месте слияния мирно дремал бывший уездный центр – Усть-Вага.
И было нам здесь счастье. Видели дом, где в гражданскую войну содержали пленных англичан. Заходили в Двину их канонерки, убили британцы красных партизан Павлина Виноградова с Хаджи-Муратом и потеряли в Ваге якорь. А в окнах дома до сих пор следы от тюремных решеток.
Затем встретили мы Галину Васильевну Шилову главного усть-важского доктора последние двадцать пять лет. От нее узнали о немыслимой рождаемости: 52 ребенка на 270 жителей. Среди прочих достопримечательностей: школа на содержании в частном доме у Пестовых, мастер-корзинщик Бобылев и семейство Ту-фа-новых. Пя-те-ро по лавкам и шестой под сердцем у ветврача Елены Михайловны Туфановой.
– Рожают по любви или по глупости? – спросил я, солидно насупившись.
– По любви! – испугалась Шилова.
Нет никакой логики в том, чтобы рожать много детей. Логика в обратном – рожать мало. Потому что накладно, нервотрепно и неблагодарно. Но счастье никогда с логикой не дружит. А выглядит оно, счастье, следующим образом.
В десять утра в туфановском доме было тихо, как в библиотеке. В теплой половине на диване сидело крохотное белобрысое создание мужского пола. Без штанов. Создание грызло леденец. Я открыл дверь и произнес:
– А где папа с мамой?
Белобрысый быстро спрятал конфету за спину и завыл учебной сиреной. Дом ожил. Появились два пацана и две девочки, такие же белобрысые, застенчивые, а глаза через одного – серые и голубые. Последним вышел Павел Михайлович Туфанов – заспанный, с залихватским чубом и в тельняшке. Мы представились. Он сказал:
– Дак хорошо. Только мамы-нашей-чудо нету. На работе. А я на хозяйстве...
«Хозяйство» облепило папку по рукам, ногам, повисло на шее. Было ясно: когда жены нет дома, это обычное состояние Туфанова. Сели пить чай. С супругой Паша знаком с пеленок, жили через улицу. До двадцати лет в упор не замечал. Однажды на Новый год встретились.
– Все бродят, веселятся, а я к ней подошел выпимши, и вот, уже двенадцать лет вместе, – без затей рассказывал Паша. – Год ходили, потом женились. Ее бабка меня корила: дай девке доучиться. Она же в академии училась, в Вологде.
Как справлялась наша героиня с ветеринарным образованием, сказать сложно, поскольку дети с Туфановым появлялись быстрее грибов – Алеша, Оксана, Юра, Валя, Ваня. Сам Павел выучился на водителя. Про жену он говорил так: «Мама у нас золото, всех обиходит...»
– Скотина своя, картошка своя. Молока хоть опейся, мясо частью продаем. В поле семьей работаем. Кто из детей умается, в борозде засыпает, – рассказывал Туфанов. – Раньше наша мама больше успевала... Она ведь за что ни возьмется – лучше меня. Идем удить, вся рыба ее. Золотые медали по лыжам с академии... Вот был в Вологде летом, видел – по улице девчонка идет в сарафане и шляпке. И так стало мне горько-завистно, почему у моей нет? Приехал домой и говорю – все, пошли покупать лучший сарафан и шляпку, иначе расстроюсь.
– С деньгами, наверное, туго?
Туфанов нахмурился, почесал вихрастую голову и сказал:
– Если не пить, денег всегда хватает, – и добавил, словно оправдываясь, – я долго-то никогда не пью. И всегда по делу.
Малыши тем временем привыкли к гостям, и начался звон падающих чашек, ссоры, прыганье с дивана, хватание взрослых за рукава, рассказы о том, как вчера отелилась корова... Впустую работал телевизор и закипал чайник. По Туфанову дети ползали, как муравьи.
– Когда в доме тихо, – сказал он, – мне кажется, что я умер.
Хлопнула дверь в сенях. В комнату вошла мама Елена.
Не было в туфановской героине ничего выдающегося. Невысокая, русая, глаза серые, щеки красные с мороза, словно умытые снегом. В ее движениях чувствовалась та особенная, нерасплесканная тишина, что отличает беременную женщину. Она разговаривала с нами, но находилась не здесь. А дом изменился. Все, о чем щебетали дети, рассказывал Туфанов, и мог бы рассказать любой угол, погрязший в игрушках, горшках и кастрюлях, вдруг стало реальностью, приобрело полноту и легкость. И этого было так много, что можно было задохнуться от непонятной зависти к этой женщине. Она красиво брала на руки малышей, вытирала носы, доставала чашки, смеялась...
– Каждый год в огороде подковы находим на счастье. Уже 7 штук скопилось, – и она показала ржавые железки. – Сколько ж нам еще счастья?
А Туфанов добавил:
– Даже крохотная подкова есть. Видать, деды и жеребят ковали.
Из этого дома мы уезжали с подарками – берестяными туесками, домашней тушенкой и огромной банкой малинишного варенья.
После Усть-Ваги я подумал, что мы едем по незнакомой стране. Язык населявших ее людей я понимал, пейзажи где-то видел, но главного постичь не мог: откуда здесь столько нерастраченной силы, легкости, чистоты, домовитости, порядка? А тут еще невероятный Шенкурск….
Автор: Александр Рохлин
Последние новости
|
