Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Встречи на тропах западного Тянь-Шаня

Мы начинаем публиковать заметки путешественника Олега Белкова о его поездке на Западный Тянь-Шань, о необыкновенно душевных встречах с простыми местными жителями, культуре и традициях Средней Азии.
текст:
Девочка из Узбекистана

Эта легенда рассказана ночью у костра старым пастухом-киргизом.
«Кокандский хан по имени  Пулат затеял вражду со своим племянником, поссорившись с ним из-за прекрасной молодой девушки. Желая отомстить за нанесенную  ханом Пулатом обиду, его молодой племянник начал собирать против него войско, в чем немало преуспел. Племянник взошел на ханский престол, но не забыл обиды на своего дядю, хана Пулата.

После поражения хан Пулат был вынужден бежать, скрываясь в непроходимых горах, чтобы сохранить не только свою жизнь,  но и жизнь своих детей, супруги, слуг и оставшихся в живых воинов. Со временем он достиг труднодоступного плато, где и решил обосноваться, невзирая на суровые условия горной зимы. Здесь было главное: источник чистой питьевой воды, площади для выпаса скота, неприступные, отвесные со всех сторон стены, амбразуры глубоких пещер, которые надежно укрывали от неприятеля, обзор на многие десятки километров и один-единственный проход на плато, который легко удерживался под контролем в случае появления врага.

Молодой хан, не желающий забывать обиды, нанесенной его самолюбию ханом Пулатом, страстно желал только одного – смерти своего обидчика. Непрестанно высылая в разные концы края своих доверенных, он вскоре получил достоверную информацию о месте пребывания хана Пулата. Тщательно подготовившись к уничтожению своего дяди, молодой хан приступил к осуществлению мести.

Под видом каляндаров два воина молодого кокандского хана прошли скалистым коридором на плато и, обманув стражников, стоящих на дозоре, уничтожили всю охрану. Возможность скрытно пройти на плато и остаться незамеченными была в руках беспощадного неприятеля.
Хан Пулат и его люди, не предупрежденные о вторжении врага, отчаянно и мужественно отстаивали построенный ими мир, понимая, что отступать некуда, ибо за ними пропасть. Они должны были удержать яростный и внезапный напор врага, чтобы любимая жена хана Пулата, собрав небольшой скарб, успела скрыться вместе с детьми в одной из пещер плато.

Молодой кокандский хан удовлетворил своё самолюбие, не оставив никого в живых: ни хана Пулата, ни его людей, за исключением молодой супруги и её детей».
Углубляясь в пещеру, где скрылась супруга хана, тебя останавливает тяжелое чувство каменного пространства, которое не дает пройти глубже. Немного привыкнув к его гулкой тишине, начинаешь слышать шуршание ветра, которое доносится из черной, бездонной глубины пещеры. Легенда говорит, что где-то там, дальше, есть выход к синему лучезарному небу из тесных оков темницы. Не случайно, редкие исследователи легендарного плато, находят в чистых потоках рек, омывающих Пулатхан, золотые нити и монеты тех времен.

Подступы к Пулатхану очень сложные: с северной стороны его неприступные стены омываются  бегущими потоками Кара-арчи, а с восточной – ледяными водами Ак-булака. Нижний ярус плато имеет множество пещер, где в свое время селились аскеты, ищущие божественных откровений. Там находили последний приют не только искатели приключений, но и искатели счастья, подразумевая под ним нахождение драгоценных кладов средневековья, красочно описанных в многочисленных легендах.

До настоящего времени редкие группы спелеологов, отважившиеся добраться сюда, так и не смогли удовлетворить своего любопытства или же в достаточной мере изучить его таинственные колодцы и коридоры, местами заполненные леденящей водой горных рек.
Вначале лета, когда травы, вырастая по пояс, набирают целительную силу, а в тени невысоких скал Пулатхана ещё лежит снег, некоторые пастухи осмеливаются гнать сюда свои стада, не считаясь с опасностью горных перевалов и скользких для копыт скота узких каменистых троп.

Москва


Я стоял у окна и смотрел на холодный проливной дождь, который третьи сутки монотонно барабанил по железному карнизу, падая тяжелыми каплями из нависшего над Москвой свинцово-серого неба. Несмотря на воскресный день, на улице не было ни привычного потока людей, ни бездомных собак. Только редкие прохожие, сутуло прячась под зонтами, неуклюже перепрыгивали мутные потоки холодной воды, стараясь не намочить и без того промокшую обувь. Такая погода рождала в моей душе беспросветную скуку и апатию.

Конечно, у природы нет плохой погоды, но мне так надоели эти унылые дожди и серое безрадостное небо, навалившееся мокрой тяжестью холодных туч на плоские крыши высоток.

Открыв интернет, чтобы проверить почту, я с радостью отметил письмо от своего друга Александра Брасс. Я с нетерпением ждал его писем, которые удивительным образом наполняли меня красотой снежных гор, залитых солнечным светом, оптимизмом и радостью, т.е. всем тем, чего мне так не хватало, в этой серой суетной Москве. Он много путешествовал по Западному Тянь-Шаню и поэтому не писал мне последние полгода.
Я с удовольствием прочитал его длинное письмо, в котором он предлагал совершить путешествие на плато Пулатхан, собираясь выйти в дорогу через месяц и, описывая трудности предыдущего похода, заканчивал свой рассказ следующим абзацем:

«Рассказать весь труд и всю прелесть похода невозможно, поэтому мечтаю о наших беседах за зеленым чаем высоко в горах, где-нибудь на одном из безлюдных скалистых хребтов. Ведь именно там, когда вершину окутывает густая ночь, человек может пережить счастье: ступать по Земле, но пребывать в космосе; беседовать со звездами, сознавая, что они понимают тебя лучше, чем кто-либо; целовать вольный ветер, который обнимал недоступные для тебя вершины и дружить с Луной. Только там, устремляя взор в космос, душа начинает рыдать, потому что чувствует близость иного, по настоящему родного и любимого мира, который она когда-то покинула, а, покинувши, ослепла. Только там становится явным то чудесное, которое незримо, а сердце и ум в едином порыве к прекрасному живут любовью и благодарностью ко всему живому. Жду. Твой вечный и преданный друг».
Прочитав последние строки, я не мог найти себе места и дождаться момента, когда, закончив дела, я сяду в кресло Боинга и полечу навстречу Брассу, красоте снежных вершин и лучезарному солнечному свету.

В последние годы, я все сильнее сознавал, что моя жизнь в Москве превращалась в однообразное чередование серых дней, напоминая своей монотонностью надоевшую привычку. Я все больше и больше понимал, что давно не живу в гармонии со своими идеями, теряя время жизни в пустой суете бесконечного обустройства быта. В глубине своей души я восторгался Сашей Брассом и его жизненными принципами. Он никогда не прогибался под этот мир и не предавал себя и своих идей.

Незаметно для меня в приготовлениях к долгожданной встрече пролетел месяц. Я удобно расположился в комфортабельном кресле и под нарастающий шум турбин с замиранием сердца наблюдал, как под белым крылом лайнера быстро уходит куда-то вниз ночной мегаполис, залитый голубым светом неоновых фонарей. Где-то там, позади в свете мигающих огней остался мокрый бетон взлетно-посадочных полос домодедовских авиалиний, а я летел в мой любимый, добрый и до боли знакомый город.

Я невольно вспоминал красавицу-Москву: золотые купола белокаменных храмов и волнующий с детства, торжественный бой её курантов, снежные вечерние метели и свет фешенебельных витрин, рекламные огни Нового Арбата и холодный мрамор музея Востока. В моей памяти всплывали гулкие переходы метро, где подолгу переминаясь с ноги на ногу, я тупо толкался в многолико-безликой массе людей, чтобы добраться до ленты эскалатора, грохочущей старыми, давно изношенными, подшипниками.

Наш белый лайнер летел на восток, а полная луна, ярко сияющая в синем ночном небе, всегда висела рядом, у самого кончика крыла. Задернув шторку иллюминатора, я с огромным удовлетворением отдался наплыву мыслей о завершенных делах прошедшего месяца, предстоящем походе с Брассом и обо всем том, что ждет меня впереди, пока незаметно для самого себя, не провалился в глубокий сон.

Когда Боинг коснулся серой бетонной полосы своими каучуковыми колёсами и, притормаживая закрылками, задрожал, издавая сильный непонятный шум, я очнулся ото сна. Пассажиры хлопали в ладоши, выражая экипажу благодарность, за мягкую посадку многотонной металлической машины. Посмотрев в иллюминатор, я увидел, как над ломаной полосой темнеющих гор, светлеет желтая  лента ясного предрассветного неба.
Здравствуй, Восток! Теперь я дома. На моем сердце было светло и спокойно.

Ташкент встретил меня атмосферой безмерного счастья, легкости и гостеприимства, заливая солнечным светом мою унылую московскую душу. Мне казалось, что только здесь, под его высоким лазурным небом, я снова начинаю жить. Пробуждающаяся радость жизни возрождала в моей уснувшей душе, яркие краски давно забытых чувств.
Боже мой, как жалко годы, прожитые под серым московским небом!
Через несколько дней, оформив временную регистрацию, я закончил последние приготовления к походу и сидел в вагоне старенькой электрички.

                                                                            День первый


Мы с Брассом ехали в Газалкент – городок, расположенный в предгорьях Тянь-Шаня, где, взяв такси, могли добраться до Чимгана, расположенного в 70 км к востоку от Ташкента.

Я смотрел в окно электрички и любовался живописными склонами гор, украшенных желтыми прямоугольниками полей; зеленеющими вдалеке, рощами фруктовых садов; голубыми водами Чирчика и его сказочными изумрудными островами.

Несмотря на то, что все окна были открыты, ветер свободно гулял по вагону, всё же мне очень хотелось окунуться в свежую прохладу горной реки, о чем я неоднократно выражался вслух. Брасс сидел напротив, делая вид, что меня не слышит и, прикрывая глаза от слепящего солнца, негодовал на детей, которые шумно спорили за его спиной. Чтобы как-то их утихомирить, я предложил детям сфотографироваться.

Я достал фотоаппарат, навел объектив на девочку с большими глазами и множеством черных косичек. Эффект оказался неожиданно сильным: не только дети, но даже взрослые пассажиры вагона притихли. Сотни карих глаз увлеченно наблюдали за моим занятием, а малыши со всего вагона, один за другим, шумно и радостно подбегали ко мне, позируя перед объективом. Дети приходили в восторг, видя себя на мониторе цифрового фотоаппарата.

Электричка стучала колесами и, сильно хлопая железными дверями на остановках, поглощала в своей утробе, таких разных и таких не похожих друг на друга людей. В основном, это были туристы с большими видавшими виды рюкзаками; смуглая студенческая молодежь в белых рубашках, радостные дети и толстые пожилые женщины с тазами, в которых они везли товар, не проданный на утреннем базаре. В вагоне вкусно пахло чебуреками и самсой.
Темные пики гор, проступающие в голубом мареве полдневного зноя, завораживали меня, внушая своей  величественностью. Это было сложное ощущение грозной, неумолимой, доброй и светлой силы.

Электричка сбавила скорость и, медленно проезжая по железному мосту, загрохотала своими чугунными катками, заглушая веселый гам молодежи, смех детей и всеобщее оживление. Я посмотрел вниз и  с изумлением увидел открывшуюся под нами пропасть, где, пенясь и кипя белоснежными водами, бурлил Чирчик, падая с высоты Паркентской ГЭС, тянувшейся слева от моста.

На станции Газалкент, где выходила основная масса пассажиров, нас дружно вынесло энергичным, как пчелиный рой, стремительным потоком людей, и мы очутились на бетонной платформе среди добротных частных домов. Вся эта шумящая толпа, возвращающаяся в свой уютный, добрый городок, через минуту исчезла, а мы неожиданно оказались лицом к лицу с таксистом-таджиком, который ненавязчиво предложил довезти нас до туристического комплекса Чимган, за две с половиной тысячи сумов за место. Это примерно составило полтора доллара с человека. От Чимгана начинался наш пеший многодневный маршрут на плато Пулатхан.

Пока таксист кружил по тенистым улицам Газалкента, удобно устроившись у окна,  разглядывал огромные многовековые чинары, мелькающие за окном вдоль дороги. Их гладкие желтые стволы, украшенные мозаикой зеленоватых пятен, доставали до самого неба, укрывая маленький городок от жара полуденного солнца тенью своих исполинских крон.

Над деревянными заборами и каменными стенами дворов, скрывающих от любопытных глаз традиционно закрытый среднеазиатский уклад семейной жизни, висели тяжелые ветви фруктовых деревьев. В их тучной зелени чернели сливы, нежились на солнце желтые пушистые персики и набирали сочную сладость яблоки и груши, известные своими тонкими ароматами всему Ташкенту. На фоне синих гор вся эта яркая, пёстрая картина создавала в моей душе какую-то лёгкость, возвышенность и радостное желание слиться с красотой окружающих пейзажей.

Мы молча ехали в стареньком зеленом москвиче, который тяжело урчал и почти захлебывался на крутых подъемах и поворотах. В такие моменты мы с Брассом переглядывались, видя состояние честно отработавшего свой век железного трудяги. Несмотря ни на что, он привычно и уверенно, чисто по-советски, приближал нас к заветным высотам, на которых начинался наш пеший маршрут.

Мне хотелось прервать молчание, висевшее в салоне, и немного растормошить Брасса, впавшего в состояние блаженства от созерцания горных красот.
– А вы знаете, – начал я, – что русское слово «козел», происходит от тюркского слова «газель»? И, если вы прислушаетесь, то поймете, что при произношении эти слова созвучны. Много ли в округе Газалкента горных коз и что означает само название города?
– Наверное, – продолжал я, глядя на таксиста, – оно означает богатый козами («газель»), город  («кент»)?
Неожиданно воодушевившись, таксист заразительно рассмеялся, преображая своим эмоциональным ответом, сонную атмосферу салона, безнадежно пропахшего бензином.

– Я слышал и другие версии, – со знанием дела, начал таксист, – например, город поэтов, которые писали газели (лирические стихотворения, по персидским образцам). Но лично я против такой версии, ведь история нашего города не помнит ни одного из них. Да и вы не правы: слово «газель», быть может, тюркского происхождения, но «Газалкент» происходит не от тюркского слова «газель», а от арабского слова «газаль», что значит, воспевание красоты женщины или природы. Думаю, что лучше всего перевести это название, как город, рождающий в душе человека состояние любви и поэтического вдохновения. Уверен, что каждый житель нашего города, в душе, хоть немножечко –  поэт, но только не все об этом говорят.
Конечно, газель – это, прежде всего, любовная песнь, исполняемая под аккомпанемент струнного инструмента, но очень часто, любовная лирика газелей, становилась лирикой философской.

– Кстати, - продолжал водитель-таджик, - газель – это не только одна из самых распространенных форм тюркской или персидской поэзии, которая чрезвычайно напряженно передает идеи суфийского миропонимания, противопоставляя влюбленное сердце поэта божественной красоте. Нельзя забывать, что именно газель, явила собой рождение средневекового сонета в Европе.

Я смотрел на Брасса, понимая, что в его душе, так же, как и в моей, растет огромное уважение к этому, смуглому пожилому человеку. Рустам, так звали водителя, на прекрасном русском языке долго и увлеченно рассказывал нам о культуре и истории народов Средней Азии. Мне было стыдно за себя, что я сразу не рассмотрел за азиатской внешностью сельского жителя образованную и интеллигентную душу с познаниями, достойными самой высокой похвалы.
Мы подъезжали к Чимгану, сожалея о скором расставании с этим обычным, на первый взгляд, человеком, душа которого так замечательна и прекрасна.
Оплатив дорогу Рустаму, я предложил ему выпить вместе с нами крепкого зеленого чая, в прохладной чайхане, стоящей рядом у дороги. Он уважительно и с большим достоинством согласился на моё предложение, и мы шагнули в темный и просторный зал чайханы.
После недолгого чаепития, достав из кофра диктофон, я попросил его ещё раз прочесть газель Салмана:

“О ты, лицо которой, является звездой, украшающей мир!
От благоухания аромата, исходящего от тебя, душа обретает спокойствие.
О боже, какое изнурение быть вдали от волос твоих!
Твои черные косы длинны, как ночь бедствий”.

Напоследок мы обменялись адресами и номерами телефонов и, обнявшись по-братски, распрощались. Когда зеленый москвич исчез из виду, я увидел, подошедшего ко мне пожилого мужчину, который твердо глядя мне в глаза, приветствовал нас, протягивая загорелую жилистую руку. Это был давний приятель Брасса – Дамир – с которым они вместе путешествовали по Кавказу тридцать лет назад.

Желая отметить свое семидесятилетие, Дамир планировал пройти в одиночку пятидневный маршрут, от Чимгана, до верховьев горной реки Кара-арча, что в переводе с узбекского, означает «черный можжевельник». Я очень удивился смелому решению этого, спортивного на вид, человека, т.к. слышал, что Кара-арча – излюбленное место медвежьих кормежек.

В прошлом Дамир был летчиком гражданской авиации, много занимался различными видами спорта и был чемпионом советской республики Узбекистан по вольной борьбе. Несмотря на свой возраст, Дамир жаждал серьезных физических нагрузок и не боялся трудностей похода. После скупых вопросов, о планируемом нами походе на Пулатхан, он неожиданно изъявил желание, идти вместе с нами. Конечно, мы с Брассом были очень рады, услышав о его намерении присоединиться к нам. Теперь нас было уже трое. Мы нашли друг друга для долгого, трудного и интересного пути.

Мы стояли на высоте 1 500 метров над уровнем моря у подножия величественного Чимгана, высота которого составляет 3 300 метров, и намечали путь по лучшим тропам, ведущих к нужному нам хребту. Я сделал несколько кадров Большого Чимгана и, закончив последние приготовления перед выходом, подтянул поясные ремни тяжелого рюкзака.

Недолго помолчав перед началом пути, мы уверенно тронулись навстречу солнцу, которое слепило наши глаза, непривыкшие к такому яркому свету. Мы шли по берегам высохшего русла Чимган-сая, пока не дошли до тропы, которая вела нас к вершине центрального хребта Большого Чимгана. По ней мы начали крутой подъем. Свежие силы и впечатления, вызывавшие ещё два часа назад радостные чувства, быстро испарились. Обливаясь потом, мы медленно поднимались вверх по тропе, ползущей среди диких яблонь, желтых высохших колючек, попадавших, то и дело в обувь и мимо огромных гранитных валунов, будто вырастающих из-под земли среди сухой блеклой травы.

Подниматься было утомительно, но очень интересно, наблюдая по мере подъема все новые пространства разноцветных горных гряд. На этих высотах линия горизонта становилась изогнутой, а пространство неба и земли приобретало форму полусферы. Поднявшись часа через три на высоту 2800 м, мы подошли к белым отвесным стенам Чимгана. Глядя на него с точки, на которой мы оказались, я начал сознавать всю красоту и грандиозность  этого горного массива.
Немного передохнув, на продуваемой всеми ветрами, живописной площадке, мы начали спуск к верховьям  горной реки, Бельдер-сай. Ледяные потоки Бельдер-сая, пополнялись водой чистых родников и тающими горными снегами. Нам хотелось разбить лагерь на его прохладном берегу до наступления темноты. На этом глинистом склоне не было ни одной пешеходной тропы, несмотря на то, что он весь был изрезан узенькими козьими тропками. Они тянулись среди желтых колючек параллельно друг другу и только иногда огибали красные гранитные глыбы, скатившиеся сверху. Начинало вечереть, а спуск становился всё более и более утомительным.

Мне приходилось иногда переступать, а иногда и перепрыгивать от одной козьей тропы на другую, отчего нагрузка на ноги становилась очень большой, учитывая вес рюкзака, за моей спиной. Я чувствовал, как мои ноги, непривычные к такому длительному спуску, могли подкоситься в любой момент, гарантируя травму или, как минимум, болезненное падение.

К концу дня, сильно уставшие, мы подошли к сердитым потокам Бельдер-сая и, наполнив фляги, стали жадно глотать его ледяную воду, непривычно обжигающую горло. Несмотря на то, что уходящее солнце окрасило вершины хребта в красный цвет, незаметно для всех нас, в ущелье опустился мрак.
Набрав сухих дров, мы развели большой костер, стараясь при свете его огней как можно быстрее разбить лагерь. В то время, пока я делал свои записи и фотографии первой ночевки, давая отдых ногам от тесной и горячей обуви, Брасс и Дамир готовили ужин.

Постепенно совсем стемнело, и ущелье затопила непроницаемая тьма. Красные языки костра взвивались вверх и в своей дикой шаманской пляске, рождали на склонах ущелья причудливый театр пляшущих теней. Эта  фантасмагория, со своими беснующимися актерами, гипнотически приковывала наше внимание  и, засмотревшись на игру света в этой непроглядной тьме, мы невольно впадали  в первобытный транс, временно забывая обо всем на свете. Черные горы, резко очерченные ломаной линией вершин, угрожающе нависали над нашим лагерем, создавая сильный контраст на бледной полоске желтоватого неба

После сытного ужина, устав от жаркого солнца и трудного дневного перехода, мы уютно расположились на прохладном берегу Бельдер-сая и, лежа на спальных мешках, рассказывали друг другу весёлые туристские истории. Под вечный шум бурлящих ледяных потоков мы с восхищением созерцали жемчужные россыпи созвездий, висевших прямо над нами. Нам казалось, что в этом огромном мире, нет никого кроме нас, наших разговоров, шума реки и синего звездного неба. В этот вечер мы были по настоящему счастливы.

День второй


Мы проснулись очень рано, когда свежая прохлада горного утра ещё не успела испариться в лучах восходящего среднеазиатского солнца. Постепенно поднимаясь над отрогами Чимгана и разгоняя утренний мрак ущелья, солнце прогревало отсыревшие за ночь трещины скал и серые валуны, зарывшиеся во влажном, холодном песке берегов.

Не теряя времени, мы быстро развели костер и приготовили завтрак, после которого тронулись в путь. Становилось очень жарко. Мы шли вниз по течению Бельдерсая, перепрыгивая с валуна на валун, пока на левом склоне не увидели тропу, круто уходящую к самой вершине хребта.
Начав восхождение, я старался не сбивать дыхание, и всегда внимательно за этим следил. Когда ноги уставали от длительного непрекращающегося напряжения, я останавливался, давая себе передышку. Глядя на то, как легко и спокойно поднимаются Брасс и Дамир, я пытался не отставать от них, но годы, проведенные в Москве, говорили сами за себя. Глубокое учащенное дыхание выдавало их.

Через два часа, обливаясь потом, мы поднялись на вершину хребта и, сбросив тяжелые рюкзаки, спрятались от зноя в тени старой большой арчи. Крона арчи шумела и, слегка раскачиваясь от дуновений легкого ветерка, расточала на нас мягкий неповторимый аромат можжевеловой хвои. Каменистое ущелье с ледяными хрустальными водами Бельдер-сая оставалось где-то далеко внизу, а слева – возвышались белые стены Чимгана. Нас окружали голубоватые хребты, утопающие в ярком солнечном свете, и казалось, что весь мир залит счастьем и радостью.

После привала, нам предстояло пройти, а точнее пробежать через крутой сыпучий склон, чтобы добраться до гребня следующего хребта. Этот маршрут по склону Чимгана давал нам возможность достичь намеченной точки, не спускаясь в ущелья между хребтами, и сэкономить полдня тяжелого жаркого пути. Узенькая тропа, всего сантиметров десять в ширину, на сыпучем склоне из мелкого щебня, оказалась для меня неожиданно коварной.

Идти по такой тропе было невозможно. Ноги тут же начинали соскальзывать вниз, утопая в мелком щебне, как в глубоком снегу. От этого я терял равновесие и садился на склон, чтобы не укатиться вниз метров на шестьсот, с риском изодрать в кровь своё лицо и руки. Сознавая всю сложность и скрытую опасность тропы, мы старались обмануть её, пробежав по склону как можно быстрее, чтобы коварная щебенка не поглотила наших ног.

С огромным и длительным напряжением, мы успешно перебрались на хребет Четкумбель и, сбросив рюкзаки, распластались под  палящим солнцем, на ровной глинистой площадке среди скал. Жар, исходящий от раскаленных каменных плит, был такой силы, что мне казалось, будто мы находимся в финской сауне или же в духовке газовой плиты. Здесь негде было спрятаться от зноя и нам приходилось просто терпеть.

Решив сделать в этом месте привал, мы хотели немного перекусить, т.к. впереди, после небольшого спуска к саю Берката, начинался изнурительный многочасовой подъём, до перевала Тахта. Оставив Дамира для приготовления легкого обеда, мы с Брассом пошли по тропе, которая тянулась по гребню Четкумбеля. Тропа вела нас к наскальным рисункам первобытных охотников.

Я много слышал об этом месте, хранящем древнее наскальное творчество, но только теперь впервые увидел выбитые на синевато-черных разломах скал эти необычные и по-своему симпатичные, фигурки животных. Переходя от скалы к скале, рисунки которых имели одну и ту же тематику, – охоты хищников на стадо горных козлов, я пытался найти изображение человека-охотника.

Вскоре я понял, что здесь нет, да и не может быть изображения человека, а все моё исследование в этом направлении, рано или поздно, закончится ничем. Только через некоторое время, перебрав в памяти все прочитанное, о наскальном искусстве древних, я ответил себе на этот вопрос, засевший в моей душе, подобно занозе.

Окружающий мир представлялся древнему человеку целостным, в котором не было деления  на мир внутренний и мир внешний. Природа являлась тем зеркалом, в котором, не сознавая этого, он находил отражение самого себя, поэтому и животное, в восприятии древнего человека, выступало не только в роли равноправного партнера в борьбе за существование, но и являлось выразителем душевно-телесных качеств охотника. Таким образом, изображая зверя, он изображал какую-то часть самого себя.

Зная, что определение точного возраста наскальных рисунков – задача непростая даже для специалистов, все же приблизительно можно было сказать, что их возраст – не менее двух-двух с половиной тысяч лет. Я никогда не предполагал, что в произведениях первобытного искусства может быть столько чарующей эстетики, гармонии и даже какой-то магической силы. Мне хотелось бесконечно долго рассматривать эти рисунки и, наслаждаясь ими, впитывать первобытное понимание мира, его силу и красоту.

Через некоторое время, я начал сознавать, что гипнотическое очарование рисунками, происходило от сквозящего в них великого напряжения дикой жизни, явно выраженного темой борьбы двух начал – зла и добра, хищника и жертвы. Великое противоборство этих сил легло в основу скифского миропонимания, выразившись сценами терзания в древнем искусстве Центральной Азии.
Глубокое удовлетворение наполняло моё сердце, наверное, оттого, что не где-то в книге, а наяву, в жизни, прикасаясь к каменной древности, я увидел сцены вечного противоборства этих сил, утверждающих жизнь в мироздании.

За вкусным обедом мы все вместе обсуждали волновавшие нас вопросы выбора первобытными художниками, места для своего наскального творчества, а также видов животных, изображенных в сценах охоты. По нашему мнению, это место ничем примечательным не отличалось от множества подобных мест на хребте Четкумбель.

После длительного подъема, утомленные зноем и восхождением, мы оказались на вершине, похожей своими стенами на древнюю крепость. Солнце, висевшее в это время дня над западными хребтами, заметно поостыло. Я сбросил рюкзак и сразу почувствовал, как мерзнет моя спина, мокрая от пота. Перевал Тахта, рядом с которым мы оказались, был известен сильными ветрами в вечернее и утреннее время суток.

Неожиданно для всех нас из-за скального поворота нам навстречу вышла дружная семья. Данияр, так звали отца семейства, со своими сыновьями вели  трех ишачков и молодого коня, навьюченных тюками лечебных трав. Они были родом из горного казахского селения Чахчам, расположенного недалеко от города Газалкента. За короткое время нашего знакомства, Данияр рассказал, что он является создателем и директором краеведческого музея в своем селении. Я много слышал об этом уникальном музее и его легендарном создателе, Данияре. Мне давно хотелось посетить этот музей, и жизнь неожиданно подарила мне встречу с этим тонким и чрезвычайно эрудированным человеком.

Многие иностранцы приезжают в Чахчам, чтобы пожить в гостях у Данияра, коротая неспешное течение азиатской жизни за разговорами, по вопросам истории, медицины, биологии, ботаники, этнологии. Многие поправляют здесь своё здоровье на настоях тянь-шаньских трав, ведь недаром лекари признают, что тянь-шаньские травы более насыщены целебной силой, нежели алтайские. 

Данияр немного рассказал нам о своем родном селении: истории возникновении Чахчама, его жителях и о казахском роде, представляющем всё население этого кишлака.
– Мужчины Чахчама, – говорил Данияр, – женятся только на девушках из других селений, и моему роду уже более тысячи лет. Приезжайте к нам в гости, тогда я вам расскажу много полезного и интересного о нашем необыкновенном крае.

Он очень тепло и искренне начал приглашать нас в гости, и мы с радостью согласились на его предложение приехать в Чахчам в октябре.
Никогда не думал, что жизнь сведёт меня с этим легендарным человеком где-то на узких горных тропах тянь-шаньских хребтов. К сожалению, наша приятная беседа продолжалась недолго: Данияр торопился отправиться дальше в путь. Караван, нагруженный незаменимыми лекарственными травами, должен был вернуться  в родной Чахчам до наступления темноты.

Мы пожелали Данияру легкой дороги  и, распрощавшись, продолжили свой путь. Теперь тропа вела нас не вверх, а плавно опускалась все ниже и ниже, пока мы не оказались на обдуваемом всеми ветрами, перевале Тахта. В переводе с узбекского, слово «тахта» дословно означает «доска» или же имеет значение досчатой площадки, предназначенной для отдыха.

Здесь мы увидели белую пастушью палатку, рядом с которой был привязан ещё совсем юный, пушистый ишачок, вызывавший всем своим видом огромную симпатию и нежность. Через секунду на нас обрушился оглушительный лай пастушьих собак, которые в стае могли быть достаточно опасными для любого незнакомого им человека, проходившего мимо летника.

Мальчик, трепавший за ухо серого щенка, сидя у палатки, завидев нас, радостно устремился навстречу. Резко прикрикнув на собак, отчего они мгновенно успокоились, понимая, что от них требует их маленький, но властный хозяин, мальчик подошел к нам.

– Ассолом муалейкум, здравствуйте! – звонко и мелодично прозвучал голос мальчика на шипящем горном ветру.
Мне показалось, что его приветствие, проникшее песней в моё сердце, было рождено в душе зрелого и благородного человека. Мы поздоровались с ним, и между нами завязалась душевная беседа. Мальчик-пастушок не старался нам понравиться, но его радостное гостеприимство, излучающееся из его детской души, обезоруживающая простота, с которой он отвечал на все наши вопросы, моментально подкупила всех нас. Мальчика звали Ахатбек.

Я устремил взор к горизонту, где в серой дымке наступающего вечера,  впервые видел плато Пулатхан. Невольно восторгаясь его необычным для этих мест ландшафтом, я засмотрелся на серые, почти отвесные стены, рисуя в своем воображении, исторические картины его пустынных, выжженных солнцем, пространств. Мне хотелось запечатлеть Пулатхан, а для этого нужно было торопиться. Очертания плато постепенно таяли, по мере того как красный диск вечернего солнца опускался все ниже и ниже. Зная, что местные дети очень любят фотографироваться, я решил сделать Ахатбеку, что-нибудь приятное и запоминающееся, предложив ему встать на фоне этого плато. Мне не пришлось его долго уговаривать и, видя удовольствие на лице Ахатбека, я пообещал привезти ему фотографию в следующий раз.

Ахатбек с гордостью нам рассказывал, что он перешел в третий класс, а на лето поехал в высокогорье помогать своему деду пасти овец. Всем своим видом он хотел показать, что уже достаточно взрослый, иначе бы дедушка не взял его с собой в горы, где медведи и волки часто нападают на отары овец.
Через некоторое время к нам подошел высокий статный мужчина, по взгляду и рукопожатию которого я понял, что Оманбай, так звали этого пастуха-киргиза, – человек сильный, выносливый и бесстрашный. Он взял внука с собой на горные пастбища, чтобы ему, Оманбаю, было  веселее коротать время.

В этих местах нечасто встретишь собеседника, с которым вдоволь наговоришься за пиалой крепкого зеленого чая, настоянного на душистом чабреце и бессмертнике. За недолгой беседой Оманбай спешил поделиться с нами, как к ним повадился медведь, который пытался задрать нескольких овец из отары. Бесстрашный вожак их небольшой собачьей стаи неоднократно отгонял медведя от стада, пока не столкнулся с ним не на жизнь, а на смерть. Когда медведь в очередной раз подкрался к овцам, отважный пес подстерег его, и, пытаясь проучить дикого зверя, сцепился с ним в смертельной схватке. На сильный переполох, поднявшийся в отаре овец, медвежье рычание и лязганье челюстей, похожих на звук стального капкана, поспешил Оманбай, его бесстрашный внук и стая сторожевых собак. Медведь, почуяв опасность, успел уйти, скрывшись во тьме бездонного ущелья, но с тех пор, больше никогда не появлялся в этих местах и не тревожил отару овец ночными вылазками. Смелый пес отделался прокушенным надбровьем и глубокой раной меж ребер, нанесенной острыми когтями медведя.

Пока мы слушали рассказ пастуха, собаки, расположившиеся вокруг нас, пристально вглядывались в глаза своего хозяина и, будто понимая человеческую речь, вели себя тихо. Окинув взглядом собачью стаю, Оманбай продолжал:

– Несмотря на эти раны, пес быстро поправился и теперь. Это мой незаменимый помощник, которого уважает вся стая, мы с Ахатбеком и каждый человек, который у нас гостит.
Я обернулся, чтобы посмотреть на этого отважного пса и поймал на себе его спокойный и благодарный взгляд.
– Видишь, –  засмеялся Оманбай, – всё понимает!

Достав из рюкзака сладких сухарей, я угостил собак, которые давно ждали от нас чего-нибудь вкусного и, потрепав вожака за ухом, взвалил рюкзак на спину.
Оманбай долго уговаривал, чтобы мы остались на ночь в их небольшой пастушьей палатке, но убедив его, что нам лучше идти, мы тронулись дальше. Пройдя двести метров, я обернулся назад, чтобы помахать рукой Ахатбеку. Увидев только вожака, провожавшего меня своим гордым и внимательным взглядом, понял, что мальчик с дедом  пошли собирать хворост для ночного костра.
Выйдя через некоторое время на подходящую площадку для ночевки и сбросив рюкзаки, мы стали торопливо разбивать лагерь, пока ночь не накрыла нас своей непроглядной тьмой.

У нас совершенно не было воды, и мы пошли к роднику, о котором нам рассказал Ахатбек. Источник, к которому предстояло спуститься мне и Брассу, был достаточно далеко от места нашей стоянки. Спускаясь по скользким песчаным тропам, мы торопились, часто падали и гремели металлическими крышками котелков, надеясь успеть вернуться в лагерь до темноты.

Подойдя к лагерю, я заворожено засмотрелся на Пулатхан, который представлял собою грандиозное зрелище. Ни одна фотография не в состоянии передать ощущение неизведанности, которое вызывает это плато сквозь вечернюю мглу. Его отвесные серые стены, на выступах которых еле виднелись зеленые пирамиды арчовых крон, резко обрывались, пропадая в бездонной тьме.

Я сел у костра и, глядя в темнеющую даль, стал наблюдать, как исчезали далекие горные хребты, теряя свои очертания на гаснущем красноватом горизонте. Тьма, как густое чернило, заполняла собой пространство глубоких ущелий, разделявших Пулатхан от перевала Тахта. Медленно поднимаясь всё выше и выше, она подползала к нашей маленькой, уютной палатке, подобно зверю, крадущемуся к добыче.

Мы сытно поужинали и, неторопливо беседуя, ждали, пока настоится зеленый чай на душистых корнях радиолы розовой, подаренной нам пастухом Оманбаем. Сильный ветер быстро успокоился с наступлением ночи, но, незаметно продрогнув, мы решили одеться в теплые вещи, чтобы продолжить беседу под звездным  небом у костра.

Нам казалось, что мы очутились в каком-то заброшенном уголке вселенной, отчего на душе, чувствующей свою неприкаянность в этом чуждом ей мире, становилось холодно, одиноко и неуютно. Хотелось быстрее забраться в палатку, и, забывшись сном, в теплом уюте спального мешка, освободиться от этой вселенской забытости и покинутости.

В пугающей черноте ночи, где-то далеко-далеко от нашего лагеря, я увидел одиноко мерцающий огонек. Наверное, у этого далекого костра сейчас звучит незамысловатый, но поучительный рассказ Оманбая о жизни благородных людей, отважных подвигах героев, который молчаливо слушают, внимая каждому слову, его внук Ахатбек и бесстрашный пёс по кличке Вожак.
Я посмотрел вверх, и яркий рожок молодого месяца, появившийся на синеющем полотне ночного неба, напомнил мне восточную сказку из далекого счастливого детства.

11.05.2011