Джулиус Индаайя Хун-ун-юм, мой, как выяснилось, далекий кузен, и я крадемся по саванне Великой рифтовой долины в Танзании. Прохладное, залитое солнцем июньское утро. На тысячу футов вверх вздымаются скалы, образующие ущелье, по которому мы идем. Ощущение, будто оказался в фильме про Индиану Джонса. Мы останавливаемся у кустов акации и тщательно изучаем ветви – не оставила ли на них клок шерсти зверюга, которая пойдет нам сегодня в пищу. Как только ветер меняет направление, Джулиус меняет курс – мы движемся против ветра, чтобы животные не заметили нашего присутствия. Джулиус – тонкокостный негр в одежде из звериных шкур – несет самодельный лук со стрелами. По дороге он рассказывает мне, высокому белому парню в мокасинах и джинсах, о своей земле и объясняет, почему мои далекие предки покинули родной дом.
«Не всякий может остаться, – говорит он на языке, в котором так много щелкающих и взрывных звуков. – Многие наши соплеменники уехали, как и твои прародичи. Но ты вернулся. Это хорошо. Тебе здесь рады».
Минутой позже собаки Джулиуса возбужденно залаяли, а из густых зарослей вдоль сухого русла реки донесся пронзительный крик зверя. Джулиус прислушался, оценивая расстояние и скорость, с которой двигалась добыча. Он отобрал несколько заточенных стрел, бросил остальные на землю и устремился, поразительно легко и быстро, сквозь колючий кустарник на крик.
Две минуты спустя метрах в двустах от нас на траве лежал коренастый, заваленный на бок бородавочник. На лице Джулиуса светилась победная улыбка. Другие представители моей большой семьи (бушмены племени хадзабе в Восточной Африке – одна из самых древних групп охотников и собирателей, которая считается ближайшими родственниками первых людей) самым что ни на есть первобытным способом высекают огонь камнем и разводят костер.
«Вот так мы проводим дни, – говорит Джулиус. – Скоро будет готово мясо». Так я спустя тысячи лет снова оказался в кругу семьи.
Как и все остальные Уэбстеры, я привык считать, что мы – американцы англосаксонского происхождения. По крайней мере, я могу проследить родствен­ные связи по трем линиям из четырех до тех предков, что прибыли в Америку еще до 1635 года. Мой любимец, шотландский моряк Гленн, переживший кораблекрушение, впервые ступил на Лонг-Айленд в 1633 году. Другой, Матиас Фарнсуорт, ткач и оплот пуританства в поселении, на месте которого впоследствии вырос Гротон (штат Массачусетс). Он заправлял на этой земле тогда, когда Джордж Вашингтон еще не дорос до младшего землемера. Четвертый мой предок по отцовской линии Пьетро Сезар Альберто – моряк, прибывший в Новый Амстердам из Венеции в 1636 году. Мне было приятно думать об этих людях и тем более держать в руках документы, подтверждающие наше родство.
И тут прошлой весной в мою жизнь ворвался доктор Спенсер Уэллс. Последние двадцать лет он с коллегами занимается тем, что путешествовует по миру и собирает образцы крови и ДНК сотен довольно изолированных, а потому генетически устойчивых этнических групп. Генетические особенности (иначе, «маркеры») всех этих народов заносятся в базу данных, где сравниваются с другими образцами ДНК. Таким образом, есть возможность проследить пути миграции людей и создать модель заселения Земли.
Уэллс призывает весь мир участвовать в этом процессе. Купив необходимый набор в Национальном географическом обществе, любой человек может отправить свой код ДНК на анализ и узнать пути миграции своих далеких предков. Я был среди первых, кто решился отправить кровь для участия в пятилетней программе, получившей название «Генографический проект». Я хотел узнать о своих далеких предках, чтобы затем отправиться навестить их современных потомков. По сути, мне хотелось посмотреть своим предкам в глаза.
Если наследственность – это судьба, то меня ждал настоящий судьбоносный удар. Я уже мечтал о воссоединении с родственниками, среди которых сплошные шотландцы, увлеченно стреляющие рябчиков и удящих лосося. Ну, быть может, еще итальянские виноделы или мясники. И вдруг я узнаю, что своей родней я должен называть Джулиуса с соплеменниками, говорящими на щелкающем языке; мало того, ДНК роднит меня еще с ливанскими арабами, узбеками и испанскими басками.
Я позвонил Уэллсу и попросил еще раз проверить мои результаты, на что он сразу сказал: «Твой генетический путь – практически полностью совпадает с генетическим путем многих англосаксов. Десять тысяч лет назад ледник закрывал всю Северную Европу и люди с твоим – и моим – генетическим набором жили вдоль южной границы этого ледника, то есть в районе современной Северной Испа­нии. По мере отступления ледника наши предки постепенно двигались на север, и в итоге оказались на Британских островах».
Уэллс продолжил свой рассказ. Моя генетическая история, так же как и история любого человека, начинается в Африке, приблизительно 100–200 тысяч лет назад. Однако в результате роста населения и климатических изменений в районе Великой рифтовой долины некоторые члены моей генетической группы – R1b – мигрировали на север, на Ближний Восток, и произошло это около 50 000 лет назад. И здесь генеалогическое древо распадается на три ветви – часть двинулась на запад, в направлении Греции, другие – на восток, в район Ирака. Моя же ветвь отправилась на северо-восток через Кавказ в Центральную Азию порядка 45 тысяч лет назад. И, наконец, 25 тысяч лет назад мои гены двинулись обратно на запад и перемещались вдоль южной границы ледника к зеленым холмам современной Испании.
Итак, ознакомившись с собственным генографическим отчетом и пояснением к нему, которое открыло мне глаза на мое генетическое прошлое, спустя буквально несколько недель я отправился знакомиться со своими далекими родственниками. В конце концов, родственные узы сближали не только меня с ними, но и их со мной. Нам предстояло многое узнать друг о друге и о самих себе.
Три авиаперелета, день в автомобиле – и я готов к первой встрече с родственниками. Через час после моего приезда в палаточный лагерь в Великой рифтовой долине в Танзании я познакомился с Джулиусом. Он подошел ко мне, когда я сидел под обеденным тентом, потягивая пивко Kilimanjaro Lager.
На Джулиусе была туника из дубленой кожи и сандалии из автопокрышек, голову обрамляло украшение из бисера. Трудно представить себе человека, менее на меня похожего. Однако по мере разговора мы обнаружили, что у нас немало общего. У каждого из нас по нескольку детей младше двенадцати лет. Мы оба серьезно относились к своему будущему: я откладывал деньги, чтобы дать образование детям и иметь кое-какие средства после выхода на пенсию, а Джулиуса,
в свою очередь, волновали отношения с соседним племенем скотоводов датога – последние вторглись на земли, традиционно принадлежавшие охотникам и собирателям хадзабе, и тем самым распугивали дичь.
Перед поездкой я навел справки о племени хадзабе. Они живут в соответствии с матриархальным укладом: мужчины берут в жены одну женщину и живут в семье жены. «И все же мужчины играют важную роль у хадзабе, – сказал Джулиус в ответ на мой вопрос, каково это жить нос к носу с родственниками жены. – Мужчина – охотник. Мужчина становится главой племени. Уже подростком я говорил от имени своего народа и представлял его в правительстве. Когда я буду слишком стар, чтобы должным образом исполнять свои обязанности, я буду держать совет со старейшинами племени и выбирать мальчика, который станет новым вождем. Я буду его учителем и наставником. Так было и со мной».
Я поселился в племени хадзабе, охотился вместе с ними и собирал плоды. Их земли чрезвычайно богаты и плодородны: фрукты, ягоды, мед, который извлекают из дупла баобаба, гигантские клубнеплоды, которые выкапывают из земли. Основная еда хадзабе – мясо в сочетании с сушеными плодами баобаба.
Каждый день по завершении трапезы часть женщин садилась плести украшения из бисера, другая отправлялась собирать лекарственные травы для традиционных медицинских средств. Мужчины в это время вели беседу, затачивая наконечники стрел или обрабатывая древко копья, которые изготавливаются из ровных
упругих стеблей тростника. Иной раз все сообща строили новый дом – палки идут на каркас будущего шалаша, сверху он обкладывается снопами тростника.
«Бывает ли хадзабе скучно?» – спросил я раз Джулиуса.
«Здесь всегда есть чем заняться».
На следующий день после охоты на бородавочника Джулиус отвел меня в лес к огромному баобабу. Высоко в ветвях пчелы суетились над сочащимися сотами. «Мед мы будем собирать в следующем месяце, – объяснил Джулиус. – Но мне нужно кое-что тебе показать».
Мы обошли гигантский ствол с другой стороны: огромная полость была приспособлена под приют, где могли остаться на ночлег несколько человек. «Здесь хадзабе рожают детей, – говорит Джулиус. – Беременная женщина приходит сюда со своей матерью и сестрами, иногда они живут здесь месяц, а то и больше. Здесь хадзабе появляются на свет уже тысячу лет или больше. Мы все – потомки этого дерева».
Я подумал вслух: «И я потомок этого дерева?»
Джулиус пожал плечами: «Мы все потомки этого дерева».
Затем Джулиус повернул обратно к лагерю, на ходу указывая мне на растения, чьи листья, корни и плоды обладали целебными свойствами. Одно лечит от ядовитого укуса черной мамбы и кобры, другое – стимулирует образование молока у кормящей матери, третье – успокаивает желудок. Еще одно прикладывают к коже перед сбором меда, чтобы нейтрализовать пчелиные укусы, а вот это применяют от кашля. Я удивился такому разнообразию медицинских средств.
«Да, – говорит он. – У нас останавливались западные врачи и исследователи и тоже удивлялись. Но мы ведь здесь всегда были – как же нам всего этого не знать?»
Прожив несколько дней среди хадзабе, я пришел к выводу, что это самые спокойные и уверенные в себе люди, которых я когда-либо встречал в жизни. Они настоящие хозяева своей земли, знают все ее тонкости. Джулиус усмехнулся: «Мы живем на этой земле десять тысяч лет, а может, и все сто тысяч. Конечно, мы понимаем ее –
это наш извечный дом».
Прожив почти месяц среди моих новых родственников, я отправился в долину Бекаа в Ливане – куда, как сообщил мне анализ ДНК, в незапамятные времена переселились из Африки мои прародичи. В один из последних июньских дней я на прокатной машине пересек заснеженный хребет, отделяющий западную, средиземноморскую часть гор со стороны Бейрута, от долины Бекаа на востоке. Впереди лоскутным одеялом расстилались зеленые и золотые сельскохозяйственные угодья. Долину орошают многочисленные реки, речушки и ручейки, образованные таянием снегов. Пункт моего назначения – город Баалбек в сорока милях к северо-востоку от аэропорта Бейрута. Изначально город был наз­ван в честь  финикийско­го бога Балу. Затем греки, завоевав крепость в 333 году до н. э., переименовали его в Гелиополис – «Город солнца». Вслед за греками сюда в 64 году до н. э. пришли римляне, превратив Баалбек и его окрестности в житницу империи, – настолько плодородны эти земли. Последующие 400 лет город был местом поклонения защитнику и богу неба Юпитеру. После римлян здесь побывали византийцы, арабы, крестоносцы, мамелюки, турки, французы – и все они оставили в местной культуре свой след.
Баалбек и долина Бекаа, где солн­це светит 300 дней в году, где земля плодородна и воды обильны, – пожалуй, одно из самых красивых и культурно богатых мест, которые мне доводилось видеть. Город расположен в самой высокой точке долины, которую с запада и востока защищают величественные склоны Ливана и Антиливана: горы превращают долину в фактически неприступную крепость.
«В Баалбеке и долине Бекаа всякая новая цивилизация покоится на прежней, – говорит местный историк Хасан Насслалх. – Поднимите любой камень, и вы найдете следы древней истории Баалбека». С 1984 года город считается памятником мирового наследия ЮНЕСКО.
Остановившись в отеле Palmyra в каменном здании 1874 года постройки, я сразу же отправился на главную улицу города Рю-Халлим-Хаджар. Вдруг из тени магазинчика на угасающий послеполуденный свет ступила фигура. Человек присел на корточки и нахмурился. Я с интересом наблюдал за ним и гадал, не мой ли он родственник случаем? У человека были темные глаза и крупный нос. Я поприветствовал его. Он представился – его звали Халлим Таха.
«Не знаю, приходимся мы друг другу дальними родственниками или нет, – сказал он, когда я объяснил  ему цель своего приезда в город, – но я рад приветствовать тебя здесь». «Нас всегда пытались завоевывать со стороны, – продолжал он. – Последними были сирийцы. Но сами жители Баалбека – очень миролюбивы. Каждый, кто приезжает к нам, начинает понимать, почему мы такие счастливые. Красота, культура, солнце, чистый воздух. Я просто не могу себе представить, что можно жить где-нибудь еще. И никто из родившихся здесь не может. Мы говорим: «Баалбек – это я. Я есть Баалбек».
Панорама Баалбека живописна: над низкими крышами городских домов возвышаются колонны и архитравы грандиозных греческих и римских храмов. Больше всего меня впечатлили руины Акрополя. Храм Юпитера, например, – так и вовсе одно из самых интересных сохранившихся сооружений римского периода. Его внутренний двор протянулся на 450  футов в длину. Вход, портики, хранилища и подземные коридоры – по масштабу и сложности постройки храм можно сопоставить разве что с футбольным стадионом. Больше всего поражает тот факт, что гигантские колонны выточены не из местного камня: огромные плиты красного гранита везли по Нилу и Средиземному морю из Асуана, что на юге Египта.
Я познакомился с двумя гидами – Мохаммедом Вахбе и Халидом Аббассом. Если я и связан кровными узами с жителями Баалбека, то, надеюсь, эти двое – точно мои родственники.
«Так уж сложилась история Баалбека, что здесь намешаны десятки различных культур, – сказал мне Вахбе. – Взять, например, меня». (Вахбе – высокий, темноволосый, черноглазый, с оливковой кожей – типичный средиземноморский араб.) «Моя жена смуглая, как я. Зато одна из наших дочерей – голубоглазая блондинка. Будучи жителем Баалбека, я понимаю, что этот сюрприз мне преподнесли мои предки, а не сосед».
Для Вахбе и Аббасса история Баалбека начинается с легенды, которую они поведали мне однажды вечером на траве у Акрополя за чашкой свежесваренного крепкого кофе.
«Царь Соломон задумал построить храм и велел рабочим вырезать в камне сотни своих портретов, – начал Аббасс. – Царь был уже стар и, отдав приказание, присел на камень, опершись подбородком на руки, сжимавшие посох».
«Так он и умер, – подхватил Вахбе. – Но поза, в которой он сидел, не давала ему упасть. Так прошли недели, и даже месяцы, и только когда насекомые подгрызли его посох и он переломился, правитель упал». Вахбе стал раскачиваться и завалился на правый бок, изображая мертвого царя Соломона.
Аббасс поднял вверх палец: «Мораль этой истории и обращение Баалбека к миру звучит так: жизнь коротка, а работа продолжается вечно. Жизнь кончается, а работа не кончается никогда. Теперь ты знаешь наше правило: наслаждайся каждым отпущенным тебе днем, радуйся дарованной тебе жизни. Жизнь коротка, а работа, сам знаешь…».
Наиболее сомнительным местом моей генетической биографии представлялся далекий Самарканд в восточной части Узбекистана. «Я тебя понимаю, – говорил доктор Уэллс. – Центральная Азия кажется слишком далекой, но маркеры твоего ДНК побывали в той части света. Нет лучшего места познакомиться с узбеками и таджиками, чем Самарканд».
Итак, в начале июля я оказался в одном из самых известных городов, через которые проходил Великий шелковый путь. Самарканд, основанный две с половиной тысячи лет назад и известный древним грекам как Мараканда, – один из самых древних городов в Азии. Однако мне, блудному сыну, казалось, что после многолетней изоляции в границах Советского Союза этот город вряд ли сможет предложить мне что-то интересное.
По счастью, я глубоко заблуждался. И дня не прошло, как я понял, что имел в виду Александр Великий, сказавший якобы: «Все, слышанное мной о Мараканде, – чистая правда, кроме того, что она красивее, чем я мог себе представить». Нынешние самаркандцы, живущие на пересечении дорог из Индии, Китая, Персии и Восточной Европы, являют собой поразительный замес азиатских и европейских кровей. Среди них встречаются коренастые и тонкокостные, в их лицах можно разглядеть азиатские, восточноевропейские или индийские черты. Я рискну назвать жителей Самарканда одними из самых красивых людей в мире. А их кухня, в которой намешаны китайские, арабские, индийские и европейские рецепты, оказалась фантастически вкусной.
Когда-то Средняя Азия была центром мира. С VI века до н. э. по XIII век, пока процветал Великий шелковый путь, Самарканд постоянно менял хозяев. Здесь побывали и арабы, и саманиды, и греки, и караханиды, и монголы, и каракитаи, и хорезмшахи, и все они называли Самарканд своим. В 1220 году город опустошил Чингисхан. В 1370-м сюда пришел восточный правитель Тимур и решил сделать Самарканд своей столицей. К XV веку внук Тимура Улугбек завершил строительство центра города, каким мы видим его сегодня.
Самарканд лежит в долине, хорошо снабжаемой водой, в окружении суровых гор. Широкие улицы, огромные площади, характерные для мусульманских городов, раскидистые парки, древние университетские городки не теряют со временем своей привлекательности. Всего за несколько часов я успел осмотреть самые потрясающие культурные памятники Средней Азии. Мавзолей Гур-Эмир 1404 года постройки, где похоронены Тимур, Улугбек и еще несколько сыновей и внуков Тимура. Искусно декорированные стены мавзолея увенчаны рифленым куполом, отделанным голубой черепицей. Видел Шахи-Зинду – огромный, тенистый некрополь с надгробной плитой Кусама-ибн-Аббаса, человека, принесшего в Среднюю Азию ислам.
Однако самое большое впечатление на меня произвел Регистан – колоссальное увенчанное куполами сооружение XV–XVII веков, с трех сторон окружающее огромную городскую площадь. Высокие минареты, ярко украшенные своды, вогнутые арки над входами с геометрическими узорами, выложенными майоликой и голубой черепицей. Регистан, одновременно древний и поразительно современный, отличается гигантскими размерами, но при этом отставляет впечатление исключительно пропорционального сооружения. Ради того чтобы провести час на площади Регистан, рисуя в воображении людей и события, которые помнят эти камни, – стоит приехать в Самарканд.
И все же для меня главное сокровище Самарканда – люди. Каждое утро я отправлялся на базар, чтобы пообщаться с местными жителями. Рынок расположен на склоне холма и занимает с десяток кварталов. Здесь продается все – от ночных горшков до живых уток. Особенно мне нравилось торговаться с пожилыми продавщицами, у которых я покупал свернутые из газет кульки с шафраном, сухим кориандром, черным кумином, семенами аниса и неким подобием зеленого чая, который, как говорят, снимает головную боль. Меня привлекал не столько процесс купли-продажи, сколько само общение. Женщины Самарканда любят вставлять себе золотые коронки. Всякий раз, когда мне удавалось заставить их преодолеть смущение и рассмеяться, я сам невольно улыбался в ответ на их золотую улыбку.
В мой последний день в Самарканде я разъезжал по городу на такси, пытаясь найти что-нибудь интересное в удаленных от центра районах. В конце глухого переулка я увидел огромный разноцветный шатер. В ярком полуденном солнце на крыше тента выделялась фигура небрежно одетого мужчины, который поливал из шланга пеструю конструкцию.
Я зашел внутрь. Меня встретил бледный худой человек по имени Тугол, директор и инспектор манежа Ташкентского цирка, последнего шапито в Узбекистане. В считанные минуты вокруг меня столпились цирковые артисты, готовые продемонстрировать свое мастерство. Один из них, Алексей, 18-летний белокурый юноша, представился мне и тут же исчез, чтобы привести свою макаку. Леша велел обезьянке исполнить номер: та прыгала, кувыркалась, кривлялась и гримасничала. Был здесь и цирковой клоун, карлик Вова: он спустился с арены на руках и вернулся с огромным 12-футовым питоном.
Когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел цирковой интерьер. Для зрителей расставлены деревянные кресла, определенно видавшие лучшие времена. Шатер местами зиял прорехами. Асфальт под куполом был застелен зеленым ковром. «Вы и представить не можете, насколько иначе это место выглядит вечером, освещенное прожекторами, а не
солнечным светом, – заметил директор Тугол. – Цирк – это настоящий театр». С распадом СССР для бывших советских цирков наступило тяжелое время, поделился Тугол:
«В конце 1980-х в стране было 70 постоянных цирков и 50 цирков-шапито. И вдруг все развалилось. Цирк необходим людям сейчас больше, чем когда-либо, однако приходят сюда немногие. И все же мы держимся. Лошадей мы позволить себе уже не можем, кроме того, нам пришлось отказаться от большинства крупных животных». Теперь в Ташкентском цирке выступают только обезьяна, змея, медведь, да осел, выкрашенный в зебру.
Так почему же все-таки вы не оставите свое дело?
«Потому что цирк – это моя работа, – говорит Тугол, – работа, которую я люблю. Даже если на представление не придет ни одного зрителя, я все равно не брошу цирк. Мы с артистами выходим на арену под свет прожекторов, чтобы сказать миру: «Мы, люди, – удивительные существа. Посмотрите, на что мы способны. Посмотрите, чему мы можем научить животных. Забудьте о каждодневных проблемах. Мы – это цирк!»
Последней остановкой на моем пути стала Страна басков на севере Испании. Баски, как другие мои родственники, отличаются удивительной самобытностью.
Считается, что этот народ заселил Европу гораздо раньше ныне живущих здесь наций: баски здесь так давно, что в их мифах и преданиях не сохранилось воспоминаний о том, как они пришли на эту землю. Баскский язык до сих пор ставит лингвистов в тупик: они безуспешно пытаются найти в нем родственные связи с другими языковыми семьями. Баски ревностно чтят свой флаг, который называют «иккуринья»: он напоминает перекрашенный британский и встречается в Стране басков буквально на каждом шагу. Это символ независимости, за которую баски вели долгую борьбу с Испанией и Францией.
Мое первое знакомство с баскской родней случилось в кафе Boulevard на набережной реки Бильбао, на краю старого города. Это кафе – самое старое в городе, оно открыто в 1871 году. Стены выкрашены в цвет абсента, повсюду зеркала и колонны. Атмосфера тут совершенно особенная – кажется, в любой момент могут войти персонажи Хемингуэя, представители того самого «потерянного поколения».
В центре зала, за барной стойкой, стоит Энрике Карденас – коренастый, смуглый баск, чье лицо будто высечено из камня. Я заказал ему бокал вина и пару «тапас» (или «пинтксос», выражаясь на языке басков).
Со строгим лицом школьного учителя он достал бутылку вина, наполнил бокал, затем положил пару заказанных мною бутербродов – один с ветчиной «серрано» и сыром «манчего» и другой с тунцом – на маленькую белую тарелку. Когда я допил вино и умял нехитрую снедь, Карденас вернулся, и у меня возникло ощущение, будто я встретился со старым школьным приятелем.
«Нет, нет, – сказал он. – Еще бокал вина, за мой счет. Это мое любимое, из Ла-Риоха, это к югу отсюда. Красивое место, и вино там делают отличное. И вот это попробуйте – свежий пинтксос с анчоусом. И вот это – мальки угря с оливковым маслом на красном перце. А еще я приготовлю вам что-нибудь горячее: свежие креветки, только что с лодки доставили, с чесноком, и, пожалуй, еще порцию свежей скумбрии.
Когда я поведал Карденасу историю своего путешествия, он пустился в долгие рассуждения о том, что значит быть баском. Точнее, я слушал, что говорил мне Карденас: «Идти вдоль древней реки, по нашим зеленым склонам, когда светит солнце, наслаждаться вином и пищей, как делали мой дед, мой прадед и дед моего прадеда. Вот это наша история, наша национальная идентичность. Вот источник любви к родному дому. Вот что значит быть одним из нас».
А еще баски должны закончить все дела, когда день еще в разгаре. В два часа дня, самое позднее – в полтретьего, все прерываются на обед, который считается самой важной трапезой. А после, если дела на работе действительно не поджимают, начинается сиеста, то есть самое что ни на есть безделье. Или же рыбалка, или велосипедная прогулка по древним тропинкам, петляющим по зеленым холмам. Или же, наконец, как у меня, появляется возможность приобщиться к миру искусства.
С 1980-х годов, вероятно, ни один европейский город не пережил таких метаморфоз, как Бильбао. Всего двадцать лет назад это был обветшавший захолустный райцентр, типичный для постиндустриальной эпохи. Сегодня же (да простят меня Нью-Йорк, Лондон и Париж) Бильбао можно назвать самым прекрасным городом на Земле. Больше всего меня потряс музей Гуггенхайма. Здание, открывшее свои двери в 1997 году, построено по проекту американца Фрэнка Гери. Это такой же образчик современного искусства, как и его содержимое. В гале­реях музея выставлены Пикас­со, Миро, Кунинг, Кандинский, Кляйн и Роткос. А в самом центре галереи я увидел то, что невероятным образом напомнило мне жилище Джулиуса в Танзании.
При виде инсталляции итальянца Марио Мерца «Нереальный город, тысяча девятьсот восемьдесят девять» все мое путешествие пронеслось у меня перед глазами: куполообразная стеклянная конструкция накрывает собой купол поменьше, из зеркал и металла. Эта работа настолько напомнила мне жилище хадзабе, что я бы не удивился, если бы из нее показался Джулиус, только что закончивший семейную трапезу. Я не смог удержаться от смеха: всего месяц назад в Танзании такая постройка представлялась древним, рудиментарным жилищем, теперь же в Испании она стала частью художествен-ной инсталляции стоимостью мил­лион долларов.
Возможно, наконец я понял, что путешествие состоялось, что это и есть финал, но я не мог сдержаться от громкого возгласа: «Вот это да!». Посреди музея в холодном искусственном освещении я понял, что совершил круг, вернулся в точку отсчета – туда, откуда началась моя Одиссея. geo_icon