Висбаденский ритм жизни напоминал Ялту. Та же неспешность, тот же релакс. Те же вечерние променады, позволяющие развеять курортную скуку отдыхающим, а дамам продемонстрировать новые наряды.

Томик Набокова перешел в очередные эмигрантские руки. Читать вобще-то не хотелось. Но и спорить, видимо, было бесполезно. Человек, проживший в эмиграции более 10 лет любит Набокова, как родного. Обидеть тоже не хотелось. И я взяла эту пухлую старую книженцию, потрепанную, прочитанно-вычитанную и выученную местами наизусть.

Мы присели на скамейку у русской церкви, конечного пункта нашей прогулки. Послеполуденное солнце спешило домой, на запад, напоминая туристам о приближении вечера. Когда щелканье фотокамер и шум голосов разнонациональной экскурсионной группы смолкли, я из вежливости раскрыла книжечку – только взглянуть. Закладка быда предусмтрительно заложена в том самом месте, где о Крыме...

Пробежав глазами первые строчки, уже не могла остановиться. Это Он! Он! Это – Крым! Захотелось немедленно переместиться, вернуться, увидеть Его снова. В глазах застыли слезинки. Я перечитывала набоковские стихи, а в памяти всплывали море, горы, знакомые запахи, чувства, как у человека, рассматривающего альбом со снимками, сделанными очень и очень давно, но такими дорогими сердцу.

Позже я узнала, что церковь, та самая, у которой мы сидели и листали томик Владимира Набокова, связана с его именем самым неожиданным образом. Это была его первая русская церковь.

Солнце в последний раз лизнуло купола русской церкви и покатилось за холмы. Наступил вечер. Повеяло прохладой. Только теперь, зябко поежевшись, я вспомнила, что пора уж и на ужин. Захлопнула книжечку и засобиралась. А в голове все кружился набоковский Крым.

 – Знаете, в чем разница между нами и Набоковым? – неожиданно спросила моя знакомая, которая все это время тихонечко сидела рядом.

Я отрицательно покачала головой.

 – Мы с вами можем вернуться домой, а он не мог.

Владимир Набоков о Крыме:

Воображаю грань крутую
и прихотливую Яйлы
и там - таинственную тую,
а у подножия скалы -
сосновый лес... С вершины острой
так ясно виден берег пестрый -
хоть наклонись да подбери.
Там я не раз, весною дальней,
встречал, как счастье, луч начальный
и ветер сладостный зари...
Там, ночью звездной, я порою
о крыльях грезил... Вдалеке,
меж гулким морем и горою,
огни в знакомом городке,
как горсть алмазных ожерелий,
небрежно брошенных, горели
сквозь дымку зыбкую, и шум
далеких волн и шорох бора
мне посылали без разбора
за роем рой нестройных дум!
("Крым", 30 июня 1920) 

Любил я странствовать по Крыму...
Бахчисарая тополя
встают навстречу пилигриму,
слегка верхами шевеля. (...)
И посетил я по дороге
чертог увядший. Лунный луч
белел на каменном пороге.
В сенях воздушных капал ключ
очарованья, ключ, печали,
и сказки вечные журчали
в ночной прозрачной тишине,
и звезды сыпались над садом.
("Крым", 30 июня 1920) 

Я видел мертвый город: ямы
былых темниц, глухие храмы,
безмолвный холм Чуфуткалэ...
Небес я видел блеск блаженный,
кремнистый путь, и скит смиренный,
и кельи древние в скале.
("Крым", 30 июня 1920) 

О заколдованный, о дальний
воспоминаний уголок!
Внизу, над морем, цвет миндальный,
как нежно-розовый дымок,
и за поляною поляна,
и кедры мощные Ливана -
аллей пленительная мгла
(любовь любви моей туманной!),
и кипарис благоуханный,
и восковая мушмула...
("Крым", 30 июня 1920) 

Сторожевые кипарисы
благоуханной веют мглой,
и озарен Ай-Петри лысый
магометанскою луной.
И чья-то тень из-за ограды
упорно смотрит на меня,
и обезумели цикады,
в листве невидимо звеня.
И непонятных, пряных песен
грудь упоительно полна,
и полусумрак так чудесен,
и так загадочна луна!
А там - глаза Шехерезады
в мой звездный и звенящий сад
из-за белеющей ограды,
продолговатые, глядят.
("Сторожевые кипарисы...", 25 ноября 1918) 

Среди цветущих, огненных дерев
грустит береза на лугу,
как дева пленная в блистательном кругу
иноплеменных дев.
И только я дружу с березкой одинокой,
тоскую с ней весеннею порой:
она мне кажется сестрой
возлюбленной далекой.
("Береза в воронцовском парке", 27 апреля 1918)  geo_icon