Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Музейные тайны

Санкт-Петербург - один из главных в мире музейных городов наряду с Парижем и Венецией, Флоренцией и Лондоном.
текст: Аркадий Ипполитов
Загадка Брюллова

Музей – вошедшее в наш обиход с давних пор греческое слово, производное от «мусейона», то есть «храма муз», – обычно связывается со школьными воспоминаниями, с походами всего класса в «общеобразовательных целях». День от уроков свободен, но надо куда-то идти, учительница по дороге одергивает шумящих, а потом какая-то тетя долго рассказывает что-то среди витрин с молчаливо демонстрирующими себя предметами. Все недвижно и замкнуто, нужно соблюдать тишину, и то, что выставлено, резко контрастирует с движением толпы людей. Музей – это всегда остановка, прошлое, ушедшее, то, что вызывает уважение и интерес – но навеки связано с торжественной погребальностью слова «храм».

 Чары Жозефины

 

Про Эрмитаж можно прочитать, что в его коллекции находятся более 3 миллионов экспонатов, а для того, чтобы познакомиться с экспозицией музея, задерживаясь около каждого экспоната хотя бы на минуту в течение рабочего дня музея, на осмотр придется затратить 15 лет. Как-то не очень хочется тратить пятнадцать лет жизни на такое занятие, и это подавляет желание близко знакомиться с нечеловеческой громадиной Эрмитажа.

 Но стоит только задуматься над именем этого страннейшего в мире музея, как сразу же поражает его парадоксальность. «Государственное ордена Ленина Убежище» – так по-русски читается его имя, в основе имеющее французское слово hermitage – «приют отшельника». Хорош приют с двумя миллионами посетителей в год! Однако имя указывает на частное происхождение этой громады, созданной Екатериной II для личного удовольствия, и поэтому множество произведений этой «сокровищницы мировой культуры» могут поведать об увлекательных личных переживаниях.

 Картины развешаны по принципу национальных школ, и только иногда можно прочесть, откуда полотно поступило в музей. Однако шедевры живописи не создавались специально для Эрмитажа, каждый их них имеет собственную судьбу, часто удивительным образом переплетающуюся с важнейшими историческими событиями.

 В 1814 году Наполеон был разбит, и русские войска вместе с англичанами, пруссаками и австрийцами вошли в Париж. Бурбоны снова заняли престол, и среди многочисленных вопросов о судьбах новой Европы, встал вопрос о возвращении культурных ценностей, вывезенных наполеоновскими войсками из покоренных стран. Французы весьма вольно обращались с имуществом побежденных. Когда после сражения под Йеной генерал Лагранж обнаружил в домике лесничего спрятанные там 35 картин из Кассельской галереи ландграфа Вильгельма, он тут же подарил их императрице Жозефине, украсившей ими свой дворец в Мальмезоне.

 После реставрации Бурбонов ландграф рассчитывал вернуть свое имущество, но вполне законные требования неожиданно натолкнулись на сопротивление императора Александра I. Его раздражал урод Людовик XVIII и многочисленные немецкие князья, а вот к бывшей французской императрице Жозефине, постаревшей красавице, он испытывал романтические чувства. Александр даже навестил ее в Мальмезоне (шаг чуть ли не скандальный), и добился, чтобы ее дочери Гортензии, которую Наполеон сделал королевой Голландии, выдали 400 тысяч франков и присвоили титул герцогини Сен-Ле. Заодно русский император начал переговоры о покупке коллекции Жозефины, предложив неимоверную по тем временам сумму – 940 000 франков за 38 картин и 4 скульптуры.

 Но Жозефина неожиданно скончалась, а скомпрометировавшую себя симпатиями Наполеону Гортензию выслали из Франции. Однако, прежде чем уехать из Парижа, она успела оформить продажу коллекции русскому двору, и когда представители ландграфа явились в Мальмезон, они узнали, что теперь картины – собственность императора Александра.

 Графиня со своим миллионом уже была за границей, а Александр на все попытки вернуть картины отвечал требованиями возместить ему истраченные деньги, прекрасно понимая, что такую сумму ландграф может собрать только продав свое ландграфство. Так, благодаря чарам Жозефины, Эрмитаж стал обладателем «Снятия с креста» Рубенса и «Снятия с креста» Рембрандта, работ Лоррена, «Бокала лимонада» Терборха и других шедевров голландской, фламандской и итальянской школ.

 

Любовь и головы

 

Еще более удивительный музей – петербургская Кунсткамера. Уже одной своей архитектурой ее здание резко отличается от остальных на невских берегах. Что-то есть в его башне странное, не европейское и не азиатское. Столь же странно оно и внутри – с лабиринтом небольших залов, с вечной толпой, уродами в колбах и экспозицией, не ясно о чем повествующей.

 Название у этого музея также необычное, составленное из двух противоречащих друг другу частей: с одной стороны Кунсткамера, то есть что-то искусственное, удивительное, а с другой – Музей антропологии и этнографии, рассказывающий о человеке и народах. Под человеками и народами подразумеваются главным образом все те, кто не европейцы. И повисли в залах Кунсткамеры в каком-то странном безвременье азиаты, индейцы и папуасы вместе с заспиртованными уродами, как будто уроженцы других континентов должны вызывать нездоровый интерес и их нужно помещать в некое подобие зоопарка.

 Кунсткамера – первый русский музей, в нем России впервые явлен был мир во всем его многообразии. Здесь были и древности, и гербарий, и минералы, и картины, и весь универсум. Вселенная, какой представляло ее искусство барокко в начале XVIII века. Попали в это причудливое собрание и предметы совсем уж фантастические.

 Во время правления Екатерины II в Кунсткамере были обнаружены две заспиртованные в банках человеческие головы – Виллима Монса и фрейлины Гамильтон. Брата своей бывшей возлюбленной Анны Монс Петр приказал казнить, приревновав его к своей жене. Заспиртованная голова этого красавца некоторое время украшала апартаменты Катерины Алексеевны как предостережение от других грехов. Мария же Гамильтон, сама бывшая одно время любовницей царя Петра, была казнена за детоубийство.

 Подивившись странной и страшноватой находке, Екатерина II приказала захоронить головы, тем самым лишив последующие поколения посетителей Кунсткамеры эффектных примеров петровской нравственности.

 

Начало террора

 

В центре Петербурга стоит странное, не вяжущееся с городом здание. Пестрые купола, вдруг возникающие среди чинного питерского классицизма, вызывают чувство неловкости, как будто на официальное собрание европейцев в костюмах ворвалась толпа разряженных янычар в чалмах и разноцветных кафтанах. Судьба этого здания не менее странна, чем его внешность, странна, как история России. Это филиал музея «Исаакиевский собор» – церковь Спаса на Крови, она же храм Воскресения Христова, поставленный в память об Александре II.

1 марта 1881 года на Екатерининской набережной раздался взрыв, устроенный молодежной террористической организацией «Народная воля». Император был смертельно ранен. Поступок зверский, если учесть, что царь-освободитель отменил крепостное право и был одним из самых либеральных монархов в истории России. После его смерти началась черная реакция, ничего не укрепившая, но все расшатавшая и в конце концов приведшая к 1917 году. Тут и восторжествовали повешенные террористы: их именами назвали прилегающие улицы, а церковь разграбили и превратили в склад. Торжество, однако, было мнимым, и нет сомнений в том, что если бы террористы избежали повешения, то в 1920–30-х годах их бы благополучно расстреляли во время красного террора. Да и продолжалось все не так долго. Менее чем через сто лет улицам вернули названия, храм восстановили как могли на деньги далеких родственников Романовых (датской королевы в первую очередь), и открыли для народа.

 Впрочем, опять все не просто – открыть открыли, но храм, построенный с целью отмолить пролитую кровь, стал самым дорогим музеем города, за вход в него дерут неслыханную сумму. Ни о какой искупительной жертвенности и речи нет, есть сплошная спекуляция. При социализме Спас на Крови был окружен забором, через который перелезали богомольные старушки. Сейчас храм также огражден – чтобы не подобрались к нему, не заплатив мытарю. Богомольных старушек не видать, зато здесь торгуют матрешками и лениными – русско-советской символикой.

 Все очень двойственно. Двойствен и подвиг террористов. Убийство кровавое, ничего не скажешь. С другой стороны, народовольцы были юны, интеллигентны и исполнены самого что ни на есть чистого идеализма. Императора жаль, но и молодых дураков-террористов тоже жалко.

 Прихотлива история эстетического восприятия храма. Художник и теоретик искусства Александр Николаевич Бенуа и все люди хорошего вкуса были возмущены стилизованной махиной a la russe – совместным творением архимандрита Игнатия и архитектора Альфреда Парланда. Со стороны Петропавловской крепости, среди чудесных дворцов набережной, цветные купола Спаса возникают, как хохлома среди императорского фарфора. Нет здания менее петербургского, хотя в Петербурге есть здания и похуже. Неорусофильский храм вознесся посреди города, всегда претендовавшего на европейскость. Безумная роскошь его мозаик, мраморов, яшм и эмалей только раздражала – памятник расточительности и безвкусию самодержавия. Превращенный в склад, храм, однако, вызывал сочувствие. И всегда нравился детям. Дети обладают абсолютным вкусом – или абсолютным безвкусием: они всегда правы. У Спаса на Крови нашлись защитники и среди эстетов. То, что казалось наваждением деятелям «Мира искусства», стало вызывать восторги. Сейчас перед входом в храм-музей выстраиваются длиннющие очереди.

 

Призрак императора

  

В Петербурге теней много, а призрак только один. Призрак отличается от тени тем, что его существование как бы удостоверено: его видели в разное время разные люди, а тень – лишь литература, досужий вымысел... Призрак, невинно убиенный император Павел, поселился, конечно же, в самом романтичном дворце города – Михайловском замке. Есть масса людей, которые может быть и не видели его сами, но видели тех, кто видел, как Павел каждый год в ночь убийства появлялся с зажженным светильником у окна своей спальни, а потом молча уходил куда-то в глубь, в лабиринт замковых помещений.

 С замком связано множество легенд. Место для него указал сам архангел Михаил, явившись во сне некоему солдату. Строя его, Павел мстил памяти матери, а планируя, выразил свои пристрастия к рыцарской старине. Окрашен замок был в цвет перчатки возлюбленной императора – то ли Нелидовой, то ли Лопухиной. Все в этом закрытом для публики дворце вызывало трепетный интерес, и до сих пор легенды окружают здание атмосферой тайны. В России есть кремли, палаты, терема, но замок – это для нас что-то чуждое, настораживающее, хотя и очень романтичное.

 Отделенный от города рвом, ощерившийся на него пушками, Михайловский замок всегда воспринимался как фантазия, как болезненная прихоть. И фантастичность в нем осталась, даже когда ров засыпали, а фасад лишился скульптур, украшавших крышу и стены.

 Внутри замок столь же причудлив, как само время павловского правления. Правильный четырехугольник с вписанным в него восьмигранником двора скрывает лабиринт залов, лестниц, галерей и переходов, разобраться в которых впору лишь привидению, обитающему здесь уже не одну сотню лет. Эта путаница ощутима и в открытой для публики части замка, где располагаются экспозиции (Михайловский замок – филиал Русского музея). Глядя на пустые интерьеры одного из самых пышных дворцов города, остается лишь грезить о прошедшем.

 Дети любят грезы, и теперь, когда частично восстановлен ров и откопан мост, ведущий к главным воротам, Михайловский замок стал похож на сказку, рассказанную на ночь. Окраска поменялась, став светлее, телеснее, потеряв кроваво-красный оттенок и приблизившись к цвету бальной перчатки. Трагичность исчезла, появилась какая-то игрушечность, и призрак, скорее всего, навсегда покинет замок. Его заменит чугунная статуя Павла во внутреннем дворе, между двух траурных канделябров.

11.05.2011