В Закарпатье – два временных пояса. Официально – украинский: на час к западу от Москвы. Обиходно – центральноевропейский: еще на час дальше. Так и живут. Самое поразительное – так и жили. Этот порядок удивительным образом держался и в советскую эпоху. В селе Заречье (Зарiччя) Иршавского района сидим в гостях у семьи Васько. Иван Андреевич рассказывает, как его в начале ­1980-х зачем-то вызвали в райцентр в милицию, и он пришел, как в повестке сказано, в ­9:00, а там орут: на два часа опоздал. «Так вовремя же, сейчас девять. – Одиннадцать уже, – тычут в циферблат, – по московскому времени. – А я не в Москве живу, в Закарпатье». И ничего, проглотили. «Не знаю где как, – говорит Иван Андреевич, – но у нас из села ни одного милиционера, ни одного партработника не ­было».

Идиллия не получается, конечно. В колхозе нужно было трудиться, ничего, по сути, не зарабатывая, кроме разрешения работать и на собственном участке. Так и бегал с колхозного поля на свое. «С корабля на бал», – высказывается Васько. Неужто бал? У Ивана Андреевича и Галины Васильевны – тринадцать детей: от 13 до 30 лет. «Слушаются? – Они слушаются, пока поперек кровати помещаются». В семье – три машины. Неженатые сыновья подрабатывают шоферами в Италии. Пенсия – 44 гривны: примерно 9 долларов. Главный доход – капуста и перец: на полях и в теплицах. Есть корова – как водится, Манька. Ухоженный дом – весь в цветах: с крыльца и лестницы начиная. Они пятидесятники, как большинство в селе, по вторникам, четвергам, воскресеньям – собрания. Глава общины, пресвитер – мастер по выкладке плитки, у него десять детей. Телевизора по религиозным соображениям не держат, но компьютер для детей есть. «Пьют в селе?» – озабоченно спрашивает Максимишин (он везде это спрашивает). Супруги переглядываются, задумываются: «Есть один». В Заречье – 800 хат.

Проехав по Закарпатью от Перечина (севернее Ужгорода у словацкой границы) до Рахова (у румынской), повсюду мы интересовались у местных жителей: кем вы себя ощущаете? Самый частый ответ: закарпатцы. И что делать? Нет же такой национальности. Но есть – самосознание: не по крови, а по сути. 

 

В селе Лесарня знакомимся с мужчиной лет пятидесяти – столяр Василь Малыш. «Ну вот, вы кто? – Кто-кто, русин я. Наверное, русин, а вообще, не знаю. Закарпатец. Бандера!» – и хохочет. Над нами, над москалями, хохочет, над «бандеровским», враждебным, клише: неистребимо это российское (читай: советское) отчуждение от заведомо иного, непохожего, насильственно присоединенного. Мне ли не понимать, родившемуся и выросшему в Риге.

Как наглядна яркая европейская пестрота истории, да и сегодняшней жизни Закарпатья. Нивелировку этого края не смогла произвести даже такая мощная и налаженная машина, как советская власть. Механизм заглох, столкнувшись с невиданным разнообразием явления, – не сумел просчитать. Буквально каждые 20-30 километров – иной народ, иной язык, иной уклад. Венгры, румыны, словаки, русины, украинцы во всем своем карпатском разнообразии (лемки, бойки, гуцулы), цыгане, наконец… Нигде больше – ни в Западной, ни в Восточной Европе – мне не приходилось видеть ничего подобного по быстроте смены этнических декораций: европейская мозаика как наглядное пособие.

Оттого кажется правильным, что именно тут – географический центр Европы. Совершенно официальный: к югу от Рахова, на окраине села Делового, еще в 1887 году был поставлен двухметровый обелиск с соответствующей надписью на латыни. Через 90 лет, в ­1977-м, в подтверждение рядом воздвигли еще одну – уже семиметровую – стелу. Тут же деревянный кабак в гуцульском стиле – колыба, где грех не выпить какой-нибудь горилки по случаю обнаружения себя в центре Европы.

Европейский вектор всей нынешней Украине в целом задала именно Западная Украина – Закарпатье, Галиция, Буковина, Волынь. Об этом пути в стране повторяют настойчиво на всех уровнях, а история учит, что интеллектуально-эмоциональный алгоритм, языковая мантра – не менее действенный фактор, чем исчисляемые показатели политики, экономики, социальной жизни.Читать дальше >>>