Новости партнеров


GEO приглашает

В Киеве, в американском культурном центре America House проходит выставка «Шик-модерн» молодой украинской художницы Пацци Пеннелло (Pazza Pennello). На картинах, написанных акрилом в стиле поп-арт, запечатлены товары и бренды, хлынувшие на постсоветское пространство после падения железного занавеса


GEO рекомендует

Hisense — китайский бренд с почти 50-летней историей выходит на российский рынок и представляет линейку лазерных телевизоров, холодильников, стиральных машин и кондиционеров


Новости партнеров

Птичьи права

Осенью и весной сотни тысяч перелетных птиц пересекают Балтийское море, следуя вдоль Куршской косы. Корреспонденты GEO побывали на старейшей в Европе орнитологической станции.
текст: Александр Рохлин
Птичьи ловушки

Человек завидует птицам, как никому другому. Желудок удава, сила белого медведя и строительные навыки бобра нас, бесспорно, тоже восхищают. Но по-настоящему мы завидуем только птицам. У нас нет крыльев, мы не умеем летать. Отсюда вечная тоска по небу, свободе и прочая. Есть и еще одна причина для зависти. Чижам и трясогузкам, ушастым совам и малым зуйкам дано изменять свою жизнь. Осенью они улетают за тысячи километров от дома и начинают жить заново. Птицы, как и мы, наделены внутренним беcпокойством, чувством, которое никогда не оставляет в покое, толкает с насиженного места в неизвестность. Но человек боится перемен, а птица стремится к ним, беcстрашно расставаясь с привычным.

После птиц завидовать следует счастливчикам, изучающим их жизнь. То есть орнитологам. И уже потом можно позавидовать мне. Поскольку я видел и тех, и других в тесноте их отношений на старейшей в Европе орнитологической станции. Расположена она в Калининградской области в поселке Рыбачий на Куршской косе. У самого Балтийского моря.

Кондуктор по ошибке высадила меня из автобуса раньше времени. До поселка оставалось еще двенадцать километров. Я вышел в лес и попал в сказочное царство. Дюны, сосны, избушки на курьих ножках, заросшие одичавшие мужики, ловушки для птиц, похожие на рыбацкие тралы, подвешенные к небу, и птицы. Все это называлось полевым стационаром Fringilla, частью Биологической станции «Рыбачий» Зоологического института РАН. И я там немедленно остался.

Или все-таки нужно начать с другого? Здешняя земля, бывшая Восточная Пруссия, безусловно, заколдованная земля. Немецкий хлеб с толстым слоем русского масла. То ли хлеб черствый, то ли масло ледяное – но не смешиваются они, не проникают внутрь друг друга. Отечеством здесь не пахнет. Вы видите Европу – в архитектуре городов, уютной замшелости черепичных крыш, призрачности заборов, в узости шоссейных дорог и линейной строгости липовых аллей. Европа эта порядком обветшала и одичала без родительского присмотра. Нашего здесь – только язык и люди.

В этом королевстве я ощущал себя чужестранцем: мне был знаком язык вывесок, а уклад жизни – как будто нет. На Куршской косе хитрая старушка Европа напоминает о себе повсюду. Начиная с курортного Зеленоградска, бывшего до войны городом Kranz, с остатками булыжных мостовых, улочками шириной в четыре шага, краснокирпичными кирхами, превращенными в православные церкви, и заканчивая самим заповедником. Вся красота знаменитой косы – сосновый лес и дюны – все, что кажется сказкой нетронутой природы, на самом деле – рукотворное чудо немецких ландшафтных мастеров.

Но об этом я еще ничего не знал, выходя из автобуса, словно ныряя в зеленое озеро с запахом мха. За остановкой высился заборчик с предупреждением о необходимости приличного поведения на территории полевого стационара «Фрингилла». Говорилось и об ответственности за неумеренное любопытство. Я открыл калитку и двинулся по тропинке. Где-то за спиной с терпеливой силой выплескивалось на берег и шумело море, но здесь, в лесу, было очень тихо. Сосна качнется, заскрипит, а кажется, что это сверху кто-то окрикнул тебя и спрятался.

Тропинка привела на поляну с избушкой. Вместо фундамента какие-то подпорки, вместо ступеней – пни старых деревьев, дверь с коваными нашлепками, подслеповатые окошки. Точь-в-точь избушка Бабы Яги, если бы не табличка «Полевая лаборатория БС ЗИН АН СССР» и не стенды с изображениями птиц, графиками сезонных пролетов, статистикой кольцевания начиная с 1956 года и прочей научно-популярной информацией. Я подумал, что для полноты картины не хватает расписания полетов в ступе с помелом и фотографии хозяйки.

Справа и слева в глубине леса стояли похожие маленькие домики. К каждому вела тропинка, выложенная серой плиткой. И ни души. Впереди, за соснами, начинались белые песочные холмы – дюны, но туда идти я не решился, все-таки научный объект, и направился к единственному двухэтажному строению. Это был жилой дом с каменным первым этажом и деревянной надстройкой. Перед входом был разбит палисадник, стояли лавки с ведрами и водой, чуть поодаль – умывальник и колодец, рядом с которым на досках лежали плоские камни, большие и маленькие, словно кто-то собирался строить японский сад. Еще была птичья кормушка в виде деревенского домика. А из куста на меня глядело «чудище» – вырубленный из старого пня леший с глазищами.

Я постучал в дверь, и она открылась сама. Внутри было темно, тихо и пусто. Под потолком висела на цепях массивная деревянная ладья со светильниками. У окна – лавки и длинный обеденный стол. Во главе стола стоял деревянный трон – огромное кресло с высокой спинкой и подлокотниками. Можно подумать, что здесь средневековые рыцари закусывают, а не мирные орнитологи. Я окликнул хозяев, на втором этаже послышались шаги, и станция наконец ожила.

Теперь я обладатель бесценных знаний из птичьей жизни. Виноват в этом Михаил Юрьевич Марковец – кандидат наук, научный сотрудник Зоологического института и один из четырех постоянных жителей «Фрингиллы». С марта по октябрь несколько сотрудников безвылазно живут на стационаре, смотрят в небо, ловят птиц и скрупулезно записывают наблюдения о них.

Балтийское море перемывает устье Нема­на, образуя залив и Куршскую косу, самую большую на юге Балтики. Коса удачно вытянута в направлении осенней миграции птиц – с северо-востока на юго-запад, этакий естественный «туннель» пролета. Воды кругом слишком много (до берега, между прочим, 30 км), и многие виды пернатых предпочитают совершать свои путешествия, не теряя земли из виду, используя Куршскую косу как мост. При сильном встречном ветре они летят совсем низко, облегчая работу ученым. Немецкие орнитологи называли Куршскую косу линией птичьего пролета, по-немецки «фогельцуглиния».

История же человеческого обитания на сем месте такова. Куршская коса служила самой короткой дорогой между северной и южной частями земель Тевтонского ордена, соединяя столицу Мариенбург (сегодняшний польский Мальборк), замок Кенигсберг с окружавшими его тремя городами (на этом месте стоит теперь Калининград) и Мемель (нынешняя литовская Клайпеда).

Ры­цари построили здесь несколько сторожевых замков для отражения набегов воинственной литвы и жмуди (предков мирных литовцев) и кирпичный заводик. Порядок на косе поддерживался безукоризненный. Но как только орден пришел в упадок, народ принялся вырубать лес как хотелось и пасти скот где попало. Защиты от ветра не стало, тонкий слой почвы вытоптали копыта коров, и мирно спящие прежде дюны начали разрушаться, расти и двигаться, засыпая песком целые деревни. Стационар «Фрингилла», между прочим, находится рядом с исчезнувшей под дюной деревней Альт-Латтенвальде.

В середине XIX века здесь образовалась настоящая пустыня – на полсотни километров к северо-востоку от Заркау (нынешнее Лесное) тянулись песчаные безлесые холмы высотой в 60–70 метров. Мини-Сахара в центре Европы не устраивала прусские власти, и на косу направили лесоводов – им мы и обязаны нынешним Куршским чудом. К первой мировой войне наступление дюн остановили, косу засадили соснами – обыкновенными, крымскими, черными и горными. Чтобы защитить берег от образования новых дюн построили искусственную авандюну, протянувшуюся вдоль всего стокилометрового морского побережья.

Что касается птиц, то до конца XIX века они изучались только местным населением и только в гастрономических целях. Пока на Куршской косе не появился немец по имени Иоганн Тинеманн. Он был теологом и любителем птиц. 1 января 1901 года его любовь к пернатым обернулась созданием первой в мире орнитологической станции «Птичья башня Росситтен». И Тинеманн начал кольцевать птиц.

Собственно, этим же занимаются все последующие поколения ученых на биостанции. Кольцевание – это универсальный метод, позволяющий изучать популяционную биологию, пути миграции и поведение птиц. Сколько живут, куда летят, наконец это дает возможность отличить одну птицу от других. Аналог паспортизации населения, по словам Марковца.

В 1944 году немцы покинули станцию. На протяжении 12 лет никаких исследований не проводилось. История нашего участия в изучении птичьих миграций на Балтике началась в 1956-м. Тогда же были придуманы птичьи ловушки. Это самые заметные сооружения на станции. Они стоят на границе леса и дюн, смотрят в разные стороны – на юго-запад и северо-восток.

На 18-метровых столбах крепятся сети. Рас­стояние между столбами на входе 30 метров, общая длина 70 метров. Все сооружение представляет собой примитивный лабиринт. Летящая низко птица попадает внутрь, сетка прижимает ее к земле, направляя в центр ловушки, не давая повернуть назад. Все заканчивается низеньким сетчатым тамбуром-клеткой, где пленниц отлавливают и несут на кольцевание в лабораторию.

В одну ловушку попадает до 40 тысяч птиц за сезон (апрель-октябрь). Любителям статистики сообщаю: с 1956 года окольцовано 6228 ястребов-перепелятников, 2916 ушастых сов (рекорд – 96 за одну ночь), но больше всего попадалось зябликов –

683 133 (рекорд – более 5 тысяч в день). Вот почему полевой стационар носит такое диковинное имя: фрингилла – это зяблик на латыни. А всего здесь ловили 180 видов лесных птиц – щеглов, чижей, овсянок, мухоловок, горихвосток, сычей, славок-завирушек, кедровок, соек, удодов, дятлов, зимородков,  вальдшнепов, выпей…

За годы наблюдений ученые выяснили точное время миграций. Осенью на Куршской косе массовая дневная миграция всегда начинается в 20-х числах сентября. А весеннее возвращение теперь случается на две недели раньше. И не тоска по родине гонит птиц с африканских зимовок, а потепление климата.

Я приехал на Куршскую косу как раз накануне массового птичьего броска на юг. Тишина и спячка «Фрингиллы» была всего лишь затишьем перед птичьим половодьем, как называет это время Марковец. Прослушав краткий курс молодого орнитолога, я отправился осматривать две главные местные достопримечательности – море и дюны.

На Балтике собирался шторм. Солнце то ослепительно било в глаза, то скрывалось за громадами мертвых сизых туч, которые плыли по небу с не­естественной скоростью. Когда они достигали берега, на землю сыпался дождь, такой злой и острый, словно состоял не из воды, а из шурупов. Ветер выл на одной ноте, словно в трубе, и заносил следы на песке в минуту. Получалось, что я сюда не сам пришел, а ветром занесло. Море изображало свирепость, но пока не так чтобы очень – вполсилы.

В том, как волны накатывались на пляж и отступали, была и жадность, и поразительное равнодушие. Стена воды вырастала и таяла, вскипала пеной и уходила в песок. Величие, которое на глазах превращалось в ничто, чтобы повториться в следующее мгновение. На пустынном голом пляже я встретил двух иностранцев в шортах. Кажется, они отстали от экскурсионного автобуса. За авандюной, в лесу, ветер исчезал, и тишина в овражках падала на входившего, как сеть. Лишь тонкий, словно прозрачный, свист стоял в ушах.

Сами дюны похожи на неподвижное призрачное море, по которому можно ходить пешком. Белые холмы, словно волны во сне, наползают друг на друга. Даже осенью здесь растут цветы-песколюбы – морская горчица и морская чина – золотистые чашечки, нежно-фиолетовые лепестки. Как тут растения обитают – непонятно. Один песок кругом! Иногда ветер обнажает корни трав – сухие, морщинистые, крючковатые, кажется, с самого рождения старые и слепые. Сколько этим корешкам приходится трудиться, чтобы напоить стебли?

Тут и там на берегу залива валялись распотрошенные птицами рыбины. Ветер гулял в высокой траве, клонил стебли к земле, и они чертили на песке аккуратные геометрические узоры – словно циркулем выведенные окружности, дуги, восьмерки. Средневековая деревня Альт-Латтенвальде мертвым сном спала под моими ногами, от нее следов не осталось…

Я повернул к лесу и встретил двух пожилых женщин с корзинами грибов. Они шли по опушке мимо птичьих сеток и ворошили палками траву. Прошли мимо, скрылись в сосняке, и в тот же момент оттуда послышалось «Леша! Ле-ша!» и короткий и испуганный крик «Ай! Мамочка!» Я подошел поближе и увидел… лешего.

Было чего испугаться. Перед женщинами стоял волосатый, бородатый мужичок в рваном сером комбинезоне. Лямки на комбинезоне крепились не пуговицами, а круглыми камешками с дырками посередине. Еще несколько «голышей» болталось просто так, на тесемках, как погремушки. Леший был обут в яловые армейские сапоги с красными звездами на голенищах. Он держал в руках полную корзину рыжиков и хитро улыбался. Похоже, был очень доволен, что напугал пенсионерок.

– Вы кто? – строго спросил я.

– Я не Льеша, – ответил леший. – Я Ждислав. Из Гданьска.

Женщины уже семенили прочь, оглядываясь. Ждислав из Гданьска тоже подхватил свою корзину и быстро скрылся в противоположном направлении. В этот момент я заметил группу экскурсантов во главе с Марковцом. Орнитолог подвел людей к ловушке и сказал:

– В хороший осенний день над косой пролетают несколько миллионов птиц. Но крупные птицы считают ловушку препятствием и облетают ее ­стороной.

– А самая крупная какая попадалась? – спросил кто-то.

– Выпь, – ответил Михаил Юрьевич, – цапля зашла пешком, из любопытства.

– А совы? – спросила женщина в огромных допотопных очках, делавших ее саму похожей на сову. – Залетают?

– За совой охотиться надо, – сказал Марковец. – Ночью на писк детской игрушки завлекать, загонять фонарем, затем вытаскивать. Забава прямо-таки не из легких.

Он провел группу до конца ловушки. Там все выбрались наружу и подошли к сетчатому тамбуру. Рано или поздно сюда слетаются попавшие в ловушку птицы. Сейчас внутри трепыхались несколько птах размером с воробья. Марковец забрался внутрь, ловко переловил руками узниц и, зажав их в ладони, направился к домику.

– Вы их придушите! – в страхе пискнула одна из туристок.

– Это вряд ли, – сказал Марковец. – Без нужды никого не душу.

Прежде пернатых кольцевали в том самом домике на курьих ножках, к которому я вышел вначале. Теперь он выполняет исключительно представительские функции. Лаборатория орнитологов похожа на дачный домик, с окнами во всю стену, как на летней веранде. Вдоль стен стоят рабочие столы, на стенах – книги, фотографии, плакаты, карты, связки колец, инструкции, таблицы, газетные вырезки. Под потолком – коллекция авторучек одного из сотрудников.

Марковец зашел в дом и открыл окно настежь. Он брал птичку, зажав голову между двух пальцев, раскрывал крыло и линейкой измерял его длину. Потом надевал колечко на лапку и аккуратно затягивал его. Затем засовывал подопечную головой вниз в узкую трубку, похожую на кулек для семечек, и ставил на весы. Последнее действие опять вызвало тревогу у зрительниц.

– Вы же мучаете птичку! У нее, наверное, стресс!

– Стресс – нормальное состояние перелетной птицы, – невозмутимо отвечал Марковец. – Птица не дура, она готовится к этому событию. Организм перестраивается, в крови повышается уровень гормонов. Птица начинает хорошо питаться и запасать жир – до 100% от веса тела, в полете она расходует его как топливо. До пяти тысяч километров преодолеть, из Скандинавии в Западную Африку, полтора месяца в дороге – не шутка. Бывает, и днем и ночью летит. Так что не стоит переживать попусту, – Марковец быстро записал данные пленницы. – Кто угадает, как эту птичку зовут, позволю выпустить.

Тщедушное создание с зелено-желтым оперением и головой размером с обручальное колечко имело вид испуганный и кроткий.

– Синица… Зяблик… Мухоловка… – гадали ­зрители.

– Это самая русская народная птичка, – подсказывал орнитолог. – Самая распространенная, самая воспетая…

– Канарейка… Щегол… Пеночка…

– Это ее выпускали весной на праздник Бла­го­вещенья, а не голубей. Ну? Эх, граждане... – И Марковец обвел взглядом примолкших экскурсантов. – Это – чижик.

Народ выдохнул.

– А «чижик-пыжик» про него? – спросила женщина, похожая на сову.

– Ни в коем случае. Это песня про питерских студентов-правоведов, погоны и петлицы на их шинелях были такого же цвета – зелено-желтыми.

После сеанса развенчания легенд я попросил подержать в руках чижика. Русская народная птичка ничего не весила. Поджав под себя лапки, она моргала маленькими черными глазками. Когда разжимаешь ладонь и выпускаешь птицу, не остается ничего, кроме удивления и радости. Как будто, только что держал в руках птицу счастья. Птицу отпустил, а чувство осталось.

Похоже, хитрые орнитологи вместе с пернатыми кольцуют и нас, людей. Мы тоже залетаем в их сети с примитивным лабиринтом. Тоже таращим глаза на море, песок и сосны. И тоже получаем метку – в виде мимолетного ощущения близости к небу.

В шесть часов вечера и без того нешумный день «Фрингиллы» замер. Ушел последний рейсовый автобус из Зеленоградска. Дневной «улов» оказался невелик: тридцать чижей, зарянок, несколько ястребов-перепелятников и злобная летучая мышь, рыжая вечерница, которая цапнула Марковца за палец, когда он вытаскивал ее из сетки.

Судя по всему, начало птичьего половодья откладывалось. На Балтике шумел шторм, ветер раскачивал сосны, и птицы попрятались, пережидая непогоду. Неужели я так и уеду ни с чем?

В шесть вечера у орнитологов по расписанию ужин и светская жизнь. Птицеловы включают дизель-генератор – единственный источник света. Можно посмотреть телевизор. Возле домика, к своему удивлению, я встретил знакомого – лешего Ждислава. Теперь на нем была черная байкерская косуха, красный шейный платок, кепка а-ля команданте Че. Хитрая улыбка пряталась в бороде. Оказалось, леший – друг птицеловов.

Ждислав Кедель, или Эдвардыч, как его называет Марковец. Бывший учитель из Гданьска, ныне торговец рыбой с бизнесом в Калининграде и ценитель вольной лесной жизни. К лагерю орнитологов прибился десять лет назад и за это время превратился в достопримечательность. Он регулярно пугает грибников в лесу, позирует туристам и украшает стационар поделками. Лесное чудище с глазами, птичья кормушка в виде избушки, альпийская горка напротив домика – его творения. И плоские камни на досках у колодца тоже он собрал.

– Заготовки, – объяснил Ждислав. – Я на них смотрю и думаю. О жизни.

Орнитологи позвали меня поужинать. Раз­гля­дывая их, я думал, что ни за что не выдержал бы семь месяцев научно-исследовательской жизни в лесу. Марковец рассказывал, что этот домик был наблюдательным пунктом на немецком полигоне, где испытывали «ФАУ». Остатки одной ракеты до сих пор лежат в дюнах.

К ночи разразилась настоящая буря. Кажется, море решило растерзать берег. Грохот с Балтики доносился монотонный и страшный, словно ухали пушки. Деревья в лесу трещали и плакали. В полночь, когда я бежал к своему домику, земля лежала под одеялом ледяных градин.

Я забрался в овчинный спальный мешок – домик в домике. Дождь за стеной не умолкал, все рассказывал что-то. Под утро рассказ незаметно превратился в сон. Мне снилось, что над Куршской косой наконец полетели птицы, потекла птичья река. Орнитолог Михаил Юрьевич Марковец почему-то топил баню и говорил: «Кто-то работает, чтобы наблюдать птиц, а мы этим живем...» Реке из птиц не было ни начала ни конца. Воздух наполнился множеством крикливых, резких, мелодичных, тоскливых и свистящих голосов, и Куршская коса стала похожа на поезд, везущий детей в Крым. Сотни и сотни зарянок, синиц и зябликов трепыхались в ловушках, а по лесу ходил леший Ждислав в комбинезоне с камешками и хвастался, что нашел старый почтовый ящик с надписью: «Почта. Выемка писем по воскресным дням и праздникам».

Самое удивительное, что так все и случилось. Птицы подались на юг, а поляк нашел почтовый ящик. На следующий день после моего отъезда.

11.05.2011
Теги: