Новости партнеров


GEO приглашает

До 2 сентября в «Центральном доме художника» проходит выставка самого загадочного художника современности — Бэнкси. GEO проводит экскурсию по главным объектам экспозиции


GEO рекомендует

Moser Mobile Shaver с легкостью удаляет щетину до 2 мм и обеспечивает суперблизкое чистое бритье, что позволяет найти время на поддержание внешнего вида даже в самом напряженном графике


Новости партнеров

Мир, который построил Ким

Журналисты GEO побывали за самым последним и крепким железным занавесом современности.
текст: Юрген Шефер
Мавзолей

Мы идем по бесконечным коридорам, в фетровых тапочках, чтобы не поцарапать полированный гранитный пол. Впереди плывет наш гид, облаченная в платье из парусного шелка цвета мяты. Никто не проронил ни слова, слышно только шуршание шелковой ткани да щелканье невидимых переключателей, когда мы проходим через светящийся шлагбаум. Перед нами приглушенный неоновый свет освещает все новые коридоры, за спиной все погружается в темноту. Слева и справа тяжелые двери, запечатанные красным воском со шнурами.

Подземный дворец, погруженный в недра горы на 400 метров, и где-то там – Он.

Мы в холле, тут уже пол из мрамора. За низким столом сидит женщина, склонившись над зачитанной книгой, кажется, страницы сейчас рассыпятся под ее пальцами. При нашем приближении она встает, никакой улыбки. Она кажется молодой, но ужасно бледная – как будто никогда не видела солнца. У нее только одна обязанность: открывать двустворчатую дверь в торце зала. На руках белые хлопчатобумажные перчатки, чтобы не оставить ни пятнышка на латунных ручках двери.

Когда дверь распахивается, в щель проливается сверкающий свет. Слышна музыка, всего 10–12 тактов, все время повторяющихся. Гид делает знак, чтобы мы вошли.

В зале на небольшом пригорке среди настоящих берез и лиловых цветов стоит Он в лучах свежего, прохладного горного утра. На заднике нарисовано озеро и заснеженная вершина. На нем очки в золотой оправе и костюм цвета графита, руки скрещены за спиной. На висках видны старческие пятна, в волосах, зачесанных назад, седые пряди.

Потолок уходит на высоту метров десять. Ветер из вентилятора играет березовыми листочками, в кустах спрятан 24-канальный пульт управления. На мраморном полу возвышение, перед ним покачивается на хромовых опорах бахрома символического заграждения. Это место поклонения: наклон в бедрах под 45 градусов, взгляд поник долу.

Он улыбается с усталой мягкостью. Куда ни встану, не могу избавиться от ощущения, что Он смотрит на меня.

 

8 июля 1996 года, во вторую годовщину со дня своей смерти, Ким Ир Сен, отец нынешнего диктатора Ким Чен Ира, вернулся – в виде дара коммунистической партии Китая. Восковая фигура в костюме, скроенном по индивидуальной мерке отца-основателя, выставленная в корейском Музее дружбы народов, настолько похожа на настоящего Ким Ир Сена, что у корейцев перехватывает дыхание, когда они переступают порог зала. «Многие плачут», – шепчет гид.

Как мне хотелось бы расспросить такого плачущего корейца, но сейчас здесь никого нет. Музей посещают ежедневно тысячи человек, уверяет наша гид. Она единственная, кому разрешается с нами разговаривать, никаких других интервью в нашей программе не предусмотрено.

Иностранные журналисты в Корее – явление нежелательное и крайне редкое. Во время нашего паломничества к восковому божеству мы были единственными в стране репортерами из-за рубежа. Нам было отведено две недели на путешествие, которое больше походило на государственный визит: там, где мы, – накрытый стол, пуговицы на униформе начищены до блеска, дети поют песни. Двое сопровождающих и шофер встретили нас в аэропорту и больше от себя не отпускали. Они много недель готовились к нашему приезду, добывая всевозможные разрешения, в сумме – больше 70. Одно, например, для того, чтобы нам можно было ездить на метро. А для допуска к полету в горы потребовался документ на 24 страницы.

То, что нам не положено видеть, мелькает лишь намеками: известно, что в стране около десяти ядерных боеголовок, – перед нами ракеты, нарисованные на картине в детском саду. По меньшей мере один миллион человек умерли за последние несколько лет от голода – мы видим следы лишений на истощенных телах детей, которые стоят вдоль шоссе в придорожной грязи и продают кукурузу. Сотни тысяч людей постепенно превращаются в доходяг и умирают в трудовых лагерях – мы замечаем страх в глазах людей, все боятся сказать что-то не то.

То, что нам позволено видеть, по возможности свежевыкрашено и преувеличено. Это представление по пьесе для 23 миллионов статистов, придуманной и поставленной некогда Ким Ир Сеном, который, кстати, как считается здесь, написал 10 тысяч книг. Страна, народ, сформированные его волей и воображением. Море крови и слез, но конец будет хорошим. Так, по крайней мере, утверждают оба наших экскурсовода.

Чтобы построить одни только декорации, ему понадобилось полжизни. Пхеньян, столица, был гордостью Ким Ир Сена. На 30 этажей взмыли ввысь дома вдоль реки Тэдонган. Триумфальная арка выше, чем оригинал в Париже. Город пересекают шестиполосные бульвары. На перекрестках полицейские в белой форме регулируют практически отсутствующее движение, ловко крутятся вокруг своей оси, губы плотно сжаты.

Каждое утро в семь часов сирена зовет людей на работу, они спешат, ускоряют шаг. Перед культурным центром марширует отряд солдат в бурой форме. Ни одна армия в мире не демонстрирует такого единства в строю: когда идут северо-корейские солдаты, удары сотен ног о мостовую сливаются в один, тела упруго пружинят.

По бульвару Чхоллима проносятся трамваи, рабочие спускаются на веревках с крыш небоскребов – чистят фасады. На противоположной стороне стоят пять молодых женщин в форме и машут красными флагами. Духовой оркестр при этом играет марши, это одна из многочисленных команд по поднятию трудового духа, их часто посылают на фабрики. Рядом с музыкантами припаркован микроавтобус с громкоговорителями на крыше. Мужчина в черной форме сидит рядом с водителем и прижимает к губам микрофон: «Прекрасно, что вы сегодня так рано пришли на работу!» Оркестр играет туш.

Многие мужчины на улицах Пхеньяна носят черное, как это было модно каких-нибудь 30 лет назад: грудь приоткрыта, уголки рубашки распахнуты, к этому темные очки, немного отросшие волосы зачесаны наверх. Женщины одеты в блузки с рюшами и юбки до колен блеклых цветов: увядшей розы, буро-лиловые, серо-зеленые. Пхеньян похож на фотографию, раскрашенную от руки, которая слишком долго валялась в какой-нибудь коробке из-под обуви и покрылась пятнами от сырости.

 

Ворота перед дворцом пионеров венчает транспарант с кроваво-красным лозунгом: «Мы! Счастливы!» Две дюжины девочек в голубой школьной форме взволнованно гомонят, когда мы вместе с ними проезжаем в автобусе мимо лозунга. У них с собой электрогитара, аккордеон, ударные инструменты, усилитель, некоторые даже немного накрашены. Им по 14–15 лет, а выглядят на 11. Они мельче, чем школьники в Южной Корее, видимо, с раннего детства не наедаются досыта.

Эти дети поют в хоре средней школы имени Ли Юльгока. Они направляются на текстильную фабрику в Сонгё. Там они поют два раз в неделю, во второй половине дня. «Чтобы поддержать швей в их труде», – говорит Хан Сон Хи, их музыкальный руководитель. Дети репетируют, готовятся к выступлениям каждый день после обеда по три часа, шесть раз в неделю. Потом они идут домой и делают уроки. Я спрашиваю Хан Сон Хи, почему она стала учительницей музыки.

Она нервно вскидывается на наших спутников – никто не сказал, что ей отвечать на такой вопрос – и решается заговорить только после того, как наши гиды ободряюще кивают: «Потому что так захотели в соответствующих органах. Потому что моя мама тоже была учительницей музыки».

Что для нее значит музыка? Она молча глядит на переводчика глазами без ресниц: не понимает вопроса. Переводчик отвечает вместо нее: «Для наших людей такие вопросы очень непривычны». Почему все дети так интенсивно занимаются музыкой? «Потому что так решил вождь».

На фабрике дети выстраиваются двумя безупречно ровными рядами и начинают воспевать революцию и своего вождя. Они синхронно качаются в такт, хотя учительница не дирижирует, голоса звонки и чисты, как колокольчики. Так и должна выглядеть мечта великого вождя: свежепокрашенная фабрика, из окон золотой свет льется на 300 жужжащих швейных машинок, на 300 молодых женщин в розовой форме, в розовых шапочках. Девушки шьют теплое белье для наступающей суровой зимы.

Мы хотим проводить одного ребенка с мамой домой после работы. Это невозможно, говорят наши гиды: «Наши люди иногда живут в условиях, которые мы не хотели бы вам показывать». Дипломаты в Пхеньяне говорят, что для «домашних визитов» у правительства есть в распоряжении специальные квартиры, в которые временно помещают специально обученные образцовые семьи.

Дети прощаются с фабрикой пионерским салютом – словно мечом рубят.

Мимо военных постов мы выезжаем за город, километры шоссе бегут на восток, обсаженные по обочинам бордюром из оранжевых астр. По дороге нам попадаются женщины с огромными метлами в руках, метущие тротуары, не оставляя ни листика, ни камушка.

На перекрестках на обочине сидят на корточках люди, при приближении машины они вскакивают и протягивают водителю блок сигарет, чтобы их взяли с собой, – или купили сигареты. Они могут сидеть так часами, иногда днями. Кроме лимузинов начальства транспорта практически не видно, лишь время от времени тащится грузовик с чихающим карбюратором и кашляющими пассажирами, набившимися в кузов.

В реке у шоссе моется отряд солдат, их форма лежит сложенная на берегу аккуратными маленькими квадратами. На речной гальке видны круглые бадьи, в которых по бедра в воде стоят люди, они ищут золото. Часть старателей – солдаты, но есть и семьи с детьми: они разложили на берегу костры и соорудили палатки из пластиковых тентов.

Почти у самого конца шоссе на коленях сидят женщины в комбинезонах и серпами выковыривают траву из трещин в бетонном покрытии. Три из них сели кружком вокруг пробоины величиной с тарелку, рядом с ними кучка камушков. Это выглядит так, будто они играют в домино, но нет, они с невероятным тщанием забивают камушками дыру, латают дорогу. Асфальт слишком дорог.

Английская королева Елизавета однажды пожаловалась, что ей все время приходится дышать свежей краской: перед ее приездом все заново красят. Теперь и нам приходится испытывать то же самое. Когда мы встречаемся с крестьянином Юн Чан Гуком, дверь его дома еще слегка залипает, прежде чем открыться, а мастера ремонтируют окна. Мы просим показать семейные фотографии. Они висят на стене и по ним видно, что семья Юн уже давно живет здесь. Юн Чан Гук, видимо, уже настолько приблизился к идеалу Ким Ир Сена, что ему можно задавать любые вопросы.

Это поистине богоугодная жизнь: Юн Чан Гуку 42 года, отец бригадир, мать сельхозрабочая. В 15 лет вместе со сверстниками он отпраздновал совершеннолетие в зале общины и дал клятву всю свою жизнь посвятить народу и вождю. Может быть, в то время он еще спал в постели родителей: корейцы поздно взрослеют. Потом ушел в армию, и пять лет ему не разрешалось отлучаться домой. Стал членом партии. Когда вернулся, ответственный за знакомства представил ему будущую жену. Юн Чан Гук женился, произвел на свет троих детей, закончил сельскохозяйственную школу и за это получил от Великого вождя телевизор. Он и теперь стоит в гостиной.

Может ли он вспомнить какой-нибудь интересный эпизод из детства, кроме посвящения?

Да. Хотя это было задолго до его рождения. Но старики в селе так часто рассказывали эту историю, что ему кажется, он сам был ее свидетелем.

В 1952 году, солнечным сентябрьским днем, Великий вождь посетил колхоз «Чонсам»: 500 гектаров земли, 500 семей, река, долина, обрамленная цепью гор. Урожай риса был тогда довольно убогий, но Его взгляд упал на дерево хурмы, на котором висели спелые оранжевые плоды.

И тогда, будто бы, Он произнес: хурма красива, почему вы не сажаете ее больше? «Это он вам сказал, ничтожные, – тут же зашептали секретари Великого вождя, – будьте достойны».

И крестьяне разбили сад, в котором с тех пор не было ни одного сухого цветочка. Они обнесли его семиметровой стеной, на которой лучшие художники выложили мозаику, изображающую вождя среди цветущих деревьев хурмы. Под самим историческим деревом установили валун, на котором выбили надпись, что Хозяин оценил число будущих плодов в 800 штук, а когда крестьяне сняли урожай, фруктов оказалось 803.

 

После этого они посадили еще сотни деревьев хурмы, а на горе выложили дюжину камней высотой с дом, на которых выбили надписи в человеческий рост, чтобы даже сборщики риса на самом краю колхозных угодий всегда могли прочитать слова: «Будем! Следовать! Указаниям! Великого! Вождя!»

И с тех пор никто в колхозе больше не страдал от голода, уверяет Юн Чан Гук. Когда по радио объявили, что Великий вождь умер, все собрались вокруг дерева хурмы, положили руки на кору и вместе плакали.

Но Ким Ир Сен жив. тринадцать лет прошло после его кончины , а все так, как будто он никогда не умирал: его лицо мы видим десятки, если не сотни раз в день. Все взрослые носят на груди значки с его портретом, их снимают только на работе, чтобы не запачкать и не испор­тить. Во всех детских садах, школах, во всех вагонах метро в Пхеньяне, во всех домах висит портрет основателя государства. В стране около 35 тысяч его памятников, самые большие – высотой с десятиэтажный дом.

Газеты, в которых есть его портреты и фотографии, нельзя выбрасывать. Марки с его изображением нельзя использовать, потому что ни один почтовый служащий не осмелится поставить штамп на это лицо.

Во время нашего путешествия мы видим белые скалы с красными надписями. Эти памятные знаки указывают, какие слова на этом месте произнес когда-то Ким Ир Сен. Некоторые камни достигают в ширину десяти метров – гранит, как зеркало, отражает панический страх перед забвением. Справа и слева сажают деревья. По праздникам к монументам возлагают цветы, зажигают свечи.

Тот, кто рассматривает Ким Ир Сена только как историческую фигуру, никогда не поймет, почему у северных корейцев блестят глаза, когда они говорят о своем Великом вожде.

Хотя конституция страны провозглашает ее социалистической державой – северокорейский лозунг «Один за всех! Все за одного!» свидетельствует о религиозном характере государства. Эту параллельную вселенную создал Ким Ир Сен. Творец и пророк в одном лице, он же написал священные тексты, о толковании которых идеологи ведут дебаты по сей день. Подобно жрецам, шпионы и тайная полиция следят за тем, чтобы никто не свернул с тропы добродетели.

Основание этого религиозного поклонения Ким Ир Сен заложил при жизни, а довел до совершенства его наместник на земле Ким Чен Ир, первенец, которого здесь именуют «солнцем XXI века».

После смерти отца в 1994-м Иностранные наблюдатели предрекали Ким Чен Иру скорую, буквально через несколько месяцев, потерю власти. Ким Ир Сен был крупным, приятной наружности мужчиной, партизаном, которому одинаково легко было общаться с корейскими пролетариями и с африканскими царьками в львиных шкурах. На его отпрыске же природа отдыхает: Ким Чен Ир избегает публичности, боится летать и поэтому ездит только на поезде, никогда не служил в армии. Он носит ботинки на платформе, взбивает высокую прическу и приказывает фотографам снимать его снизу, чтобы казаться выше.

Беженцы рассказывают, что безграничное почитание отца искренне, а вот все, что касается сына, – чистое притворство.

Поэтому жизнь Ким Ир Сена должна продолжаться, он «вечный президент». Ким Чен Ир использует конфуцианские традиции Кореи: за многие столетия верность господину и почитание предков прочно укоренились в сознании людей. Отец Ким Чен Ира – отец всех корейцев.

Только старики могут еще вспомнить времена «до Ким Ир Сена», все остальные выросли с его портретом: это Он дарит малышам игрушки, Его они благодарят перед едой за горсточку риса, Он защищает их от чудовищ, которые населяют детские книжки, – длинноволосых японцев, американских оборотней. «Ки­мир­сенизм» питается из двух источников: духовного голода и той любви, которая сплачивает семью.

Ким Чен Ир любит кино. Его фильмотека, четырехэтажное здание с 250 служащими, насчитывает 15 000 фильмов – большинство из них в стране строго запрещены. Уже несколько десятилетий Ким Чен Ир руководит государственной киноиндустрией. Поначалу, когда режиссерам не удавалось создать ничего путного, он сам просиживал ночи в монтажной. В конце концов он приказал похитить и доставить в Пхеньян самого известного южно-корейского режиссера, для начала загнал его на пять лет в трудовой лагерь, а потом – в отделанный мрамором офис.

Уже в 1960-е годы Ким Чен Ир, которому тогда не было и тридцати, затеял корейскую культурную революцию. Он приказал полностью изгнать из страны абстрактное искусство, основал литературный институт, киношколу и академию художеств. У всех трех институтов была одна цель: довести до совершенства образ Великого вождя.

Сегодня даже пейзажи вписаны в авторитарный изобразительный космос и представляют собой эпические полотна, повествующие все о том же – абсолютной власти одного человека. Они нагружены религиозным смыслом, разгадать который под силу любому ребенку. Нам постоянно встречаются изображения радуги – она символизирует мечту Вождя о воссоединении с Югом, солнце – знак самого Вождя. Сиреневые орхидеи и красные бегонии – это специально выведенные сорта, посвященные отцу и сыну и носящие их имена.

И наконец, снова и снова – Пэктусан, священная гора корейцев. Каждый из них хочет, или вернее, должен хотя бы раз в жизни заглянуть в ледяное небесное озеро Пэктусана – одно из самых высокогорных кратерных озер в мире. Для корейцев эта гора – колыбель их многотысячелетней цивилизации. По преданию, Ким Чен Ир родился у ее подножия.

Черным бархатом раскинулось небо над Самджиёном, последней станцией на пути к Пэктусану, до утренних сумерек еще далеко, а мы уже встретили первых паломников. Некоторые поднимаются в гору пешком и находятся в пути несколько дней, они останавливаются в землянках, потом сидят на корточках вокруг костра, который отпугивает медведей.

К краю кратера ведет одна тропа и одна канатная дорога – Ким Чен Ир раз в два года бывает в этих краях, пешком он ходить не любит. Над вершиной кружит сова, на небе звездопад. Из соседнего Китая по небесному царству ветер гонит армаду белых облачных ­галеонов.

Наступает утро, небосклон сереет: в тумане мы слышим пение, смех. Это группа паломников, мужчины, женщины и дети, некоторые в одних рубашках, при том что температура чуть выше нуля.

Они поют о воссоединении и о Ким Чен Ире, а еще, судя по смешкам, о других, самых обыкновенных, вещах. Кого-то одного всегда выводят вперед, он запевает и танцует – чем более дико, тем больше восторг окружающих. Тут уже никакого притворства – эти люди действительно испытывают восторг оттого, что они здесь.

Более тысячи солдат ох­ра­няют священную гору, следят, чтобы никто из паломников часом не заблудился и не оказался в Китае. И чтобы никто не лазил по надписи шириной в 216 метров, выбитой на горе в 1992 году государственными скульпторами: «Пэкту, Святая гора Революции».

«Это цитата из нашего любимого руководителя Ким Чен Ира», – говорит Ким Хён Сук и улыбается. Этой девушке-солдату 22 года. На ней розовенькие носочки, коричневая форма из тика и накидка с меховым воротником. Кожа на лице потрескалась от холода, зимой температура опускается до минус 48 градусов. Ночи солдаты проводят в бараке, наполовину встроенном в гору для защиты от снежных бурь.

Не слишком ли тяжело здесь служить? «Это большая честь! – восклицает молодой боец. – Красивее всего – восходы солнца: тогда вершины сверкают, как драгоценные камни. Это тоже сказал наш любимый вождь».

 

Но о самом прекрасном восходе всех времен государственное агентство новостей Северной Кореи сообщило 16 февраля 2002 года. Посреди мерзкой зимы смолкли бури, прорвалась облачная завеса. Температура поднялась до минус 14,5 градуса, так тепло не было много лет. Ровно 60 дней с начала зимы продолжался снегопад – и снежный покров достиг высоты ровно 60 см. Вот такое метеорологическое чудо к 60-му дню рождения Ким Чен Ира.

Уезжая с горы, мы видим женщин, закутанных от холода, которые окоченевшими пальцами собирают ягоды, оборванных бойцов с впалыми щеками, похожих на 13-летних подростков, бродящих без видимой цели. У одного в руках шапка с собранными травами, он так прижимает ее к себе, как будто боится, что отнимут. Некоторые мальчики родом из далеких закрытых провинций, отрезанных от остального мира, в которых не бывал ни один иностранец. Совсем недавно военные понизили границу роста для рекрутов до 1,27 м.

В тумане возвышаются поломанные сосны, у берез по краю дороги нет коры, она аккуратно срезана. Рассказывают, что зимой люди здесь на севере собирают все, что может хоть как-то сгодиться в пищу.

Какого будущего желают они своей стране, спросил я у молодого бойца Ким Хён Сук. «Чтобы мы стали сильными, страной, которой завидовали бы другие, – ответила она. – И чтобы произошло воссоединение. Воссоединенная, сильная Корея».

Старший лейтенант Кан Хо Соп может чутьем определить, где друг, где враг: по запаху дизельной копоти, когда по ту сторону заграждений едут танки. А еще на глаз, когда подносит полевой бинокль к глазам. И на слух. «Канонада», – ворчит он.

Два дня назад на Юге начались маневры, и грохот стоит такой, как тогда, во время Корейской войны, когда падали настоящие бомбы. Кан Хо Соп служит на демаркационной линии, которая разделяет Север и Юг уже 53 года. Он родился в 1950 году, в тот же год началась гражданская война. Он утверждает, что даже помнит американские напалмовые бомбы. И страх мамы, когда она, привязав младенца за спиной, пряталась под мостом во время бомбежки. И обстрелы, и треск огня.

В юности Кан Хо Соп поступил на армейскую службу и сделал себе татуировку на руке: ПОБЕДА. Сегодня надпись стерлась, лоб покрылся морщинами, движения утратили гибкость. Его плечи украшают три железные звезды с дубовыми листьями, грудь увешана тремя рядами наград. Он подозрителен, как старый медведь.

Кан Хо Соп охраняет одинокий аванпост на границе. Здесь война между двумя государствами никогда не прекращалась. День и ночь солдаты начеку, то и дело кого-то убивают. В соседнем Пханмунджоме оба государства инсценируют для туристов свою национальную драму с воинственным пылом. Избушки, где договорились о прекращении огня, стоят точно на демаркационной линии, вход есть с обеих сторон. По очереди сюда имеют доступ то Юг, то Север. Южнокорейские солдаты носят шлемы и отражающие очки, они встают в стойку, расставив ноги, сжав кулаки и прижав их по бокам – ни дать ни взять бойцы-клоны из «Звездных войн». И всего в нескольких метрах от них северокорейцы в строю – ноги вытянуты в струнку, сдвинуты, в своих защитных шлемах пузырями они как будто вышли из фильма Сергея Эйзенштейна.

Примерно 700 тысяч северокорейских солдат охраняют границу, ночью фонарики их патрулей горят в горах, как стая светлячков на летнем лугу. Около 10 тысяч орудий направлены на столицу Южной Кореи Сеул, готовые превратить город в «море огня», как пригрозил в 1994 году один северокорейский дипломат.

В государственной доктрине Корейской народно-демократической республики военные занимают первое место, опережая даже рабочий класс. Более миллиона солдат входят в пятую по величине армию в мире, расходы на нее съедают экономику.

«Мы переживаем тяжелые времена, – говорит Кан Хо Соп, – но мы никого не просим о помощи». Крестьяне на границе подкармливают солдат рисом, когда паек становится совсем скудным. В пограничной зоне живут тысячи людей, дети купаются в реке, может ли Кан Хо Соп их защитить? «У нас достаточно сил, чтобы на войну ответить войной». У него есть четырехлетняя внучка, когда-нибудь она станет солдатом. Или писательницей, если успеет произойти воссоединение. Но кто будет править объединенной Кореей? Социалистическое или капиталистическое руководство? «Мы хотим федерации двух государств. И тогда посмотрим, какая система победит».

На самом деле, все уже давно решено. И пусть на северокорейских фабриках импортные станки обклеивают «своими» этикетками, стараясь выдать их за продукты отечественного производства, и партийные руководители насаждают авторитаризм – капитализм просачивается сквозь все щели пошатнувшегося бастиона, который превратился в одну из беднейших стран мира. Государственная система снабжения, в конце 1990-х годов пережившая коллапс, охватывает лишь часть нуждающихся в помощи.

Повсюду в стране мы видели торговые точки, которые нам ни в коем случае нельзя было снимать, на этом категорически настаивали наши сопровождающие, охваченные паническим ужасом перед возможной «утечкой информации». Однажды на парковке нам предлагали жареные орехи с такой конспирацией, как будто это было оружие.

 

Сотрудники одной гуманитарной организации в деревне рассказали нам, что каждые десять дней работа прекращается, наступает базарный день. На рынках продается 80% всех товаров повседневного спроса.

Нам довелось увидеть такой рынок в Пхеньяне, где в одном помещении торговали 2400 нарядно одетых женщин. У всех свой расчет, никакой стеснительности и сдержанности нет и в помине – это бизнес. Оказывается, эти женщины в большинстве своем домохозяйки, и продают они то, что им в хозяйстве уже не нужно, как простодушно объяснила нам директор рынка.

 

Поистине диву даешься, какой «ненужный хлам» скапливается в квартирах северных корейцев: DVD?плееры только что с фабрики, рулевые колеса для внедорожников Toyota, пианино Yamaha, штабеля шотландского виски. Не меньше впечатляет и продуктовый ассортимент: дыни, помидоры, сушеная рыба, только что забитая собачатина в избытке. Вот перед нами крестьянка, которая продает уток и разделанную свинью. Здесь она зарабатывает 210 тысяч корейских вон в месяц, то есть всего – или целых! – 70 евро.

Товары на рынке для большинства жителей страны недоступны: швея получает в пересчете один евро, шахтер – пять евро в месяц. Это если вообще платят зарплату, что в последние годы происходит весьма нерегулярно.

«Ким Чен Ир – банкрот. Режим выживает, как медведь, сосущий лапу», – говорит западный дипломат, по привычке понижая голос. Мы сидим в столовой Всемирной продовольственной программы, которая много лет служит местом встреч для иностранцев, работающих в Пхеньяне. После того как режим в 2005 году выдворил из страны представителей большинства гуманитарных организаций, иностранное гетто в Пхеньяне опустело. В стране сегодня живет менее 100 иностранцев.

Наш собеседник в сандалиях, шортах и футболке хочет сохранить анонимность. «Военные опять усилили свое влияние. Реформы сворачиваются шаг за шагом. Ким Чен Ир живет сегодняшним днем, пытаясь дожить до завтрашнего. Благодаря подделке денег и контрабанде наркотиков», – продолжает он.

Почему реформы потерпели поражение? «Они не находят способа, как согласовать рыночную экономику с философией Ким Ир Сена. Узкий круг властей предержащих прозябает в беседах о том, как нужно трактовать его слова. Бог завел свой народ в пустыню и повелел ходить по кругу».

Поздней ночью возвращаясь в отель, мы проезжали мимо военного лагеря на берегу Тэдонгана. Вокруг костра толпились сотни солдат. Больше на дороге никого не было. Темнота поглотила бульвары. На ночных спутниковых фотографиях, на которых обычно города и целые страны выглядят как сеть из мириад светящихся галактик, Северная Корея похожа на черную дыру.

Примерно в то же время на улицах Сеула, столицы Южной Кореи, оживленное движение. Кипит ночная жизнь. На крышах небоскребов переливаются неоновые вывески и рекламные щиты. В парке сидят молодые люди, уставившись в мобильные телефоны, предаваясь «электронному флирту». Расстояние между Пхеньяном и Сеулом составляет 200 километров, или полстолетия. Ли Дон Су для того, чтобы преодолеть это расстояние, понадобилось девять часов.

Лишь немногие северокорейцы отваживаются бежать прямиком на юг – ведь граница слывет неприступной. Большинство отправляются окружным путем через Китай и Таиланд, но это очень долго, опасно и дорого. Ли Дон Су украл лодку и приплыл в Южную Корею морем. Это было пять месяцев назад.

Мы условились встретиться в оживленном месте. Ли Дон Су заставил меня ждать несколько часов, наконец он вынырнул из толпы, и без всякого приветствия заговорил, напугав этим мою переводчицу. Этому человеку 37, он носит прическу под Элвиса Пресли, отсвечивающие солнечные очки в белой пластиковой оправе. Ни один южнокореец не принял бы его за своего.

«Вы работаете на правительство? – задает он вопрос переводчице и подозрительно оглядывается по сторонам. – У вас наверное такое же предубеждение против северокорейцев, как и у всех здесь?» Ли Дон Су всего несколько недель как выпустили из Ханавона – воспитательного лагеря для северных соотечественников. Туда приходится отправляться всем беглецам с Севера (с 1953 года их прибыло свыше десяти тысяч, из них семь тысяч – только за последние пять лет). Там их обстоятельно допрашивают сотрудники южнокорейских органов госбезопасности, а затем с ними проводят занятия по приобщению к основам демократии.

Но Ли Дон Су не хочет встраиваться в здешний порядок, по крайней мере, так, как хотелось бы его южнокорейским наставникам. Он не хочет быть никому обязанным. «Я добирался сюда не ради денег, – с горечью говорит он. – Я ведь бежал не за достатком и сытой жизнью. Я рисковал собой, чтобы работать здесь на объединение Кореи».

Мы заходим в кафе. Он принес с собой документы, которые теперь перебирает. Как-то угловато, неуклюже, суетливо берет с блюдца и ставит обратно чашку кофе, пронося ее над бумагами, расплескивает. Отвечает короткими кивками, по-военному. Потом берет карандаш, зажимает его между большим и указательным пальцем, и начинает пламенную речь, будто на партсобрании. Кажется, что он никогда в жизни не смеялся.

Продовольственный кризис на Севере преодолен, говорит он, потому что люди научились из всего делать деньги, и к тому же «выжили только самые стойкие». Никакой безработицы нет – тот, у кого нет работы, призывается на социальную службу. Недовольство в народе велико, но у него только экономические причины.

Когда возникло это недовольство? «После смерти Ким Ир Сена». Он произносит это имя, понизив голос и опустив голову, потом начинает оглядываться по сторонам. Кажется, что его соединяет с вождем так и не перерезанная пуповина.

О деталях своего побега и южнокорейском лагере Ли Дон Су говорить не хочет. Вместо этого он пишет на листке бумаги какую-то объяснительную записку, в которой называет себя корейским патриотом. На этом он заканчивает интервью.

Мы выходим на улицу. Неоновые огни отражаются в его зеркальных очках. Чувствует ли он тоску по родине? «Да, очень часто». Сожалеет ли о своем бегстве? Трудно сказать, он знает только, что не хочет оставаться в Южной Корее. Но куда ему податься? Назад уже нельзя. Бывает ли ему страшно? «Об этом я не хочу говорить», – отвечает Ли Дон Су. Ему приходится думать о своей семье, которая осталась на Севере. Он ждет, пока мы усядемся в такси, – мы не должны видеть, в какую сторону он пойдет.

Спустя неделю после нашего интервью правозащитники из южнокорейской организации Citizen’s Alliance сообщили, что им удалось отправить своего представителя в родной город Ли Дон Су. Тот выяснил, что из 22 членов семьи перебежчика 19 пропали без вести.

11.05.2011