Сайты партнеров




GEO приглашает

28-го января в центре современного искусства «Винзавод» c 12:00 до 18:00 пройдет Юна-Фест — выставка-пристройство собак и кошек из приютов


GEO рекомендует

WoodAndWatercolour — удивительные и современные изделия для интерьера, объединяющие лаконичность графики и неповторимую фактуру дерева


Иноки моря

текст: Дмитрий Соколов-Митрич
Построение на верхней палубе

Моряки идут в плавание без женщин и вина. Моряки на корабле не просто работают, а служат. Моряки, глядя на бушующий океан, который старше нас на целых 4 дня творения, чаще других задумываются о величии Того, Кто сотворил эту стихию. Это с берега парусный фрегат «Надежда» похож на белоснежную птицу, а когда ты на борту, приходит на ум сравнение с монастырем. Дух дышит здесь так глубоко, что уже не важно, до какого именно Бога можно достать рукой с вершины мачты. Нам посчастливилось стать в этой обители паломниками на 6 дней.

 

День первый: «Э-э якиба!»

 

Это первая строчка корабельного гимна. Вторая звучит так: «Таритикитумба!» Следующая: «Масамасамаса!» Самая сложная – последняя строчка: «Вэй манавэй, манава, манавэй!»

 

Гимн «Надежды» не поют, а кричат. Солист выдает фразу за фразой – команда хором повторяет. С каждым разом все громче – сколько влезет. В конце хор резко падает до шепота. Как только все стихает, чувствуешь себя новорожденным.

 

– Я даже не могу вам сказать, что это означает и на каком языке, – улыбается старпом Андрей Садовой, который, как правило, выступает в роли солиста. – Когда мы в 1992 году забирали «Надежду» с Гданьской судоверфи, в нашем экипаже был некто Сергей Швилкин – заядлый яхтсмен. Он эту песню и подцепил где-то в Новой Зеландии. Говорит, ее пели местные рыбаки. Мы так поняли, что «Якиба-»  это типа «Дубинушки», только повеселее.

 

Весной этого года старпом Садовой с помощью гимна «Надежды» вогнал в транс несколько сотен японцев, купивших билеты на церемонию закрытия фестиваля парусных судов в Нагасаки. Команда каждого корабля должна была выступить со своим номером. И старпом выступил. Голос у него мощный, хриплый и завораживающий. Японцы пели «Якибу» минут двадцать. Садовой сорвал голос. А на следующий день его останавливали на улице, чтобы сфотографироваться и переписать слова.

 

Под чутким руководством старпома мы сорвали голоса в первый же вечер. Но прежде чем нас пустили на палубу «Надежды», пришлось сначала впасть в руки врачей поликлиники МГУ. Это не Московский, а Морской государственный университет. Ему принадлежит «Надежда» на правах учебного судна – для прохождения практики курсантов. Психотерапевту мы объяснили, почему нас не беспокоит, что земля скоро налетит на небесную ось, хирургу и венерологу показали все, что можно и нельзя, и, униженные, пошли на инструктаж по технике безопасности.

 

Там нас долго пугали, что корабль в море может утонуть, опрокинуться, сгореть, подвергнуться эпидемии или нападению пиратов. И объяснили, как себя во всех этих случаях вести. А потом признались, что почти ничего из этого списка «Надежде» не грозит. 330 тонн твердого балласта в килевой части гарантируют, что даже если чья-то гигантская рука опрокинет судно, оно встанет в исходное положение, как неваляшка. Фрегат имеет одноотсечную непотопляемость – это значит, если в днище появится пробоина, отсек легко замуровывается и мы спокойно идем дальше. Заглохнет двигатель – есть паруса. Сломается руль – можно рулить при помощи паруса бизань. Единственное, чего по-настоящему боится наш корабль – это пожара. По научному – «горения в месте, для этого не предназначенном». После того как инструкторы пересказали нам все случаи гибели судов от огня за последние 50 лет, двое из пассажиров «Надежды» решили бросить курить.

 День второй: «Веселый Роджер» в молоке

 

Белоснежный трехмачтовый фрегат «Надежда» (для экипажа – «Надюха») – один из 50 крупных парусных судов, которые бороздят сегодня моря и океаны планеты. И вместе с тем – самый молодой из шести существующих в мире парусных фрегатов, построенных по образцу судов XIX века.

 

Управление всеми 26 парусами корабля осуществляется вручную. Их общая площадь составляет 2768 кв. м – почти столько же, сколько   всех квартир трехподъездной пятиэтажной хрущевки. Длина всех канатов, тросов и веревок корабля превышает 10 км. Корпус вместе с бушпритом достигает 109,4 м, осадка – 7,3 м, водоизмещение – 3000 т, высота грот-мачты над ватерлинией – 49,5 м (высота 16-этажного дома), на судне есть спальные места для 199 человек.

 

Единственные атрибуты ХХ века – установки очистки сточных и замасленных вод, которые позволяют «Надежде» называться экологически чистым кораблем. Именно по этой причине фрегат зафрахтовали российские экологи из Международного фонда защиты животных (IFAW), пригласившие нас присоединиться к их путешествию. На безвредных для природы парусах они решили достичь залива Пильтун (северо-восточный Сахалин), чтобы выяснить, как сказывается строительство нефтедобывающей платформы компании «Сахалин Энерджи» на исчезающей охотско-корейской популяции серых китов (подробнее – в следующем номере GEO).

 

Якорь поднят, корабль снялся с дрейфа и взял курс на северо-восток. Вместо «Якибы» из динамиков звучит «Прощание славянки». На корме появляется российский триколор. Через 15 минут капитан корабля Константин Шкурин поднимает над штурманской рубкой другой флаг – «Веселый Роджер». Черный, пиратский.

 

– Традиция, – многозначительно говорит капитан. – Такой флаг есть практически на любой яхте. Его поднимают во время выхода и захода в порт. Потом снимают. В нейтральных водах могут неправильно понять.

 

Константин Шкурин – шестой капитан в истории фрегата. До 2002 года ходил в основном на торговых судах – как под российских флагом, так и под иностранными. Зарабатывал много, тратил – еще больше. Но, достигнув кризиса среднего возраста, решил плюнуть на деньгу и работать для души.

 

– Зарплаты на «Надежде» меньше в несколько раз, зато здесь работаешь в радость, – капитан успевает разговаривать со мной и корректировать курс. – Знаешь, что самое пронзительное в плавании под парусом? Самый большой кайф ловит не глаз, а ухо. Огромное море, скорость 15–17 узлов – и полная тишина. Потом увидишь. То есть – услышишь.

 

К сожалению, в первый и даже второй день мы ничего такого испытать не сподобились. Из гавани Золотой Рог положено выходить на двигателе, а как только мы покинули бухту, попали в такой штиль и туман, что с бизани не было видно фок-мачты. «Молоко» оседало на такелаже и падало на палубу жирными каплями.

 

Ближе к ночи туман рассеялся. На небо выкатилась огромная луна. В пене, которую «Надежда» оставляла за кормой, зеленым блеском светился планктон. Тоже неплохо.

День третий: «Это вам не Рио-де-Жанейро»

 

Наш кубрик проснулся от того, что в иллюминаторы текла вода. Первая мысль: тонем. Но тут из динамиков до слуха доходит предупреждение: «Скатываем палубу – задраить иллюминаторы».

 

Если палубу «скатывают» – это значит ее моют. Полное омовение корабля на второй день после выхода в море – еще одна морская традиция. Это называется «смыть порт».

 

Справа по борту – открытое Японское море. Слева – бухта Милоградовка, заповедник Лазовский. С берега тянет пьянящим воздухом – это пахнет древняя тисовая роща. Впечатление портят жучки-слоники. Они абсолютно безвредные, но уж больно их тут много. Мы потом еще долго выковыривали их из всех щелей.

 

– А крысы на борту имеются? – спрашиваю моториста Алексея Белкина.

 

– Боже упаси, – отвечает Белкин. – Единственная крыса проникла на корабль два года назад в Рио-де-Жанейро. С соседнего корабля перебралась. Мы гоняли ее всем экипажем, пока она не спрыгнула в воду. Это в старину крыс на судах специально заводили, чтобы по их поведению вовремя обнаружить течь. А сейчас они ни к чему.

 

С Рио-де-Жанейро «Надежде» почему-то не очень повезло.

 

– Я вообще не понимаю, чего Остап Бендер так туда стремился, – пожимает плечами капитан Шкурин. – Город грязный и очень криминогенный. Я только сошел на берег – и меня через 15 минут ограбили. Приставили нож к ребру, и хотя я португальского языка не знаю, сразу понял, чего они хотят. Потом оказалось, что у половины экипажа променад закончился точно так же. Мы с тех пор употребляем выражение «это вам не Рио-де-Жанейро» в противоположном смысле – это значит, что нам везет и все складывается благополучно.

 

Повод в очередной раз повторить любимую фразу великого комбинатора возник буквально через полчаса. Подул попутный ветер, и капитан объявил аврал. Курсанты «Надежды» в первый раз в жизни устремились по вантам на мачты. Некоторых пришлось загонять силой крепкого боцманского слова.

 

– Дай-ка руку, – сказал мне боцман фок-мачты Валентин Ярош и приложил мою ладонь к холодному железу. – Чувствуешь, какая вибрация идет по такелажу?

 

Действительно идет. Как будто в основание мачты вмонтирован мобильный телефон с мощным виброзвонком.

 

– Это у курсантов ноги и руки трясутся, – улыбнулся Ярош. – Но ничего. После второго аврала пройдет.

 

Пока будущие матросы расползаются по реям, ветер меняется на встречный. При таком ветре идти под парусами можно, но с большой потерей в скорости: против ветра судно идет не напрямую, а галсами, преодолевая на каждую милю пути две, а то и три мили. Поэтому капитан принял решение паруса приспустить на просушку, но окончательно не устанавливать.

 

Когда курсанты спустились с мачт, лица у них были не такие, как до аврала. Они стали меньше хихикать и более послушно исполнять приказы боцмана.

День четвертый: «Крен на левый борт!»

 

Будильник так, вроде, не звенит... Сквозь сон начинаю понимать, что это не будильник, а шлюпочная тревога. Для особо недалеких особей типа меня об этом грозно сообщает знакомый голос старпома. Не успев толком сообразить, что случилось, я натягиваю на себя пять слоев одежды, задраиваю иллюминатор, хватаю мешок с термогидрокостюмом и почти бегом направляюсь в район грот-мачты – это место указано в каютной карточке. Почти, а не бегом – потому что покинуть корабль нужно без единой царапины. Любая рана в море будет очень болеть.

 

В общем, я делаю все так, как учили инструкторы. По дороге замечаю, что дыма в коридорах нет, и обретаю надежду на то, что тревога – учебная. Так оно и есть.

 

Но и учебная тревога на корабле – дело очень серьезное. Мы это почувствовали, когда старпом Садовой отругал нас за непростительную ошибку. Услышав из динамиков «Крен на левый борт!», все экологи, и мы с ними, инстинктивно бросились на правый. А оказалось, что надо было действовать с точностью до наоборот: с накрененного борта легче спускать спасательные плоты и прыгать в море.

 

Сам старпом относится к учебным тревогам очень серьезно. Не так давно ему пришлось покидать совсем не понарошку сухогруз «Авиор» – он затонул в сентябре 2001 года у берегов острова Хоккайдо.

 

Наконец звучит команда «Всем разойтись!» Вместе с обитателями судна расходится и утренний туман. Справа по борту вдалеке маячит Япония. Мы проходим пролив Лаперуза. Ближе к вечеру слева показывается мыс Анива – это Сахалин. За этим мысом начинается Охотское море.

 

Цвет воды становится более темным, но штурман Николай Аносов говорит, что это не море другого цвета, а просто меняется погода. Начинает дуть холодный ветер, волнение достигает трех баллов. Если до завтра ничего не изменится, то с утра поставим паруса.

 

А мы с фотографом Сергеем Каптилкиным начинаем замечать первые признаки морской болезни. Как ни странно, тошноты нет. Наоборот – все время хочется жрать. И спать.

 

– Кок на судне – лучший доктор, – изрекает морскую мудрость начпрод Юрий Кругляк. Юрий Васильевич – самый таинственный персонаж на борту «Надежды». Начпродом он стал 5 лет назад, а до этого был генеральным директором и совладельцем крупнейшей в Приморье компании сотовой связи. Потом у него вышел конфликт с другими акционерами, оставаться генеральным директором стало опасно для здоровья Юрия Васильевича. Тогда он и решил стать моряком. И ничуть об этом не жалеет. Дивиденды со своих акций он продолжает получать исправно, а скромную зарплату начпрода тратит на рыболовные снасти.

 

В общем, счастливый человек Юрий Васильевич Кругляк. Особенно это заметно, когда вечером он выходит из судовой сауны, садится на корме в кресло и долго смотрит на звезды.

 

День пятый: Боцман и его дао

 

С утра слева по борту прошли шесть кашалотов. Несмотря на низкую температуру воды (+6°С) морских животных в Охотском море заметно больше, чем в Японском. Кроме кашалотов в этот день нам показали свои спины и плавники две касатки, один полосатый кит, а также бесчисленное множество котиков и белокрылых морских свиней. Морской народец особенно осмелел после того, как мы все-таки подняли паруса и выключили двигатель.

 

Капитан был прав. Фрегат, идущий на всех парусах, – это конечно красиво, но зрелище радует в основном стороннего наблюдателя. С корабля всего великолепия не видно. На борту душа наполняется не зрелищем, а звуком. Точнее – полной тишиной. Штурман Николай Аносов выключает джойстик управления кораблем, выходит из рубки, расчехляет штурвал, и на его лице воцаряются те самые «покой и воля».

 

– Ты один на один с морем, между вами нет ничего, даже шума двигателя, – говорит Николай Иванович, и я его понимаю.

 

Попробуй тут не понять. Представьте себе, что вы летите на самолете и у него вдруг отключаются все двигатели. Но вы каким-то чудом все равно летите. Смесь ужаса и счастья.

 

Волны в открытом море звучат совсем не так, как на берегу. Они не шумят. Они тихи, зато пронзительны. Легкое шуршание каждой волны заползает в тебя через солнечное сплетение, замирает где-то возле сердца, и прежде чем ты успел запомнить это чувство, утекает через мозг куда-то ввысь. Ты смотришь на низкие облака, и   кажется, что это чувство уже где-то там. А в это время к солнечному сплетению подкатывает следующая волна.

 

Что-то вроде медитации или молитвенного состояния. От волны до волны можно жить бесконечно. Ты уже часть чего-то огромного и бессмертного. Ты – вне времени и пространства. Я простоял на верхней палубе полтора часа – как одну минуту. Наверное, так бежит время для буддийских монахов, сидящих в позе лотоса. Или для давнишних староверов – во время ночных бдений в глухих лесных скитах.

 

Главный боцман Сергей Андросов протянул мне страховочный ремень.

 

– Потренируйся. Завтра на мачту полезешь. Если хочешь, конечно.

 

«Спаси и сохрани», – написано шариковой ручкой на лямке через правое плечо. «На все воля Божья», – через левое.

 

Сергей Андросов – очень нетипичный боцман. В 45 лет у него нет живота и второго подбородка. Он не курит трубку, не пьет, совсем не ругается матом и даже не кричит на матросов. При этом авторитет у боцмана на «Надежде», как и положено, – непререкаемый.

 

– Это раньше я кричал на подчиненных, – улыбается Андросов. – А теперь разговариваю с ними свистящим шепотом. Если курсант начинает дурковать, я просто говорю: «У меня сегодня для тебя работы нет». На следующий день становится как шелковый.

 

Свою любовь к морю Сергей объясняет так: «Тяжелое наследие детства». В 12 лет начитался книг о море. Когда повзрослел, закончил мореходное училище, 7 лет ходил на торговых судах, но чувствовал: не то. На палубу «Надежды» ступил 15 лет назад, в день ее спуска на воду, и это оказалось «то самое». С тех пор боцман живет на борту безвылазно. На берег сходит, только когда надо привести свои документы в соответствие со странными земными законами. Лет пять назад романтизм Андросова трансформировался в философию даосизма. «Иди своим путем и не напрягайся по поводу того, что существуют другие», – формулирует свое кредо боцман. Конечный пункт Андросов для себя уже тоже наметил – это будет избушка где-нибудь среди сопок Камчатки. Может, охотничья, может, егерская, а может – просто избушка. Жить в городе Сергей не будет. В городе нет дао.

День шестой: Есть ли жизнь на марсе?

 

Десять метров по вантам до первой площадки на грот-мачте я преодолеваю более или менее легко. Эта площадка называется марс. Самые трудные шаги на пути к марсу – последние. Их приходится совершать по отвесной лестнице («по отрицаловке») – для этого надо вовремя схватиться руками за следующие ванты и сделать резкий рывок вверх.

 

Дрожь пробивает все тело, очень хочется вниз, а еще лучше – на берег. Но вот ты уже на марсе, руки намертво вцепляются в мачту и не хотят ее отпускать. О том, что неплохо бы преодолеть следующее колено мачты и оказаться на грот-салинге, мозг не хочет даже думать. Боцман Андросов говорит, что для многих курсантов именно марс становится местом психологической ломки. Многие здесь блюют, а некоторые даже плачут. Но надо себя преодолеть, и тогда страх пропадет навсегда. На борту «Надежды» не было еще ни одного человека, который бы вернулся с марса вниз. Так что выбора у меня нет – надо карабкаться дальше.

 

На салинге (это следующая площадка) страх уступает место какому-то птичьему восторгу. Слева по борту – горы южного Сахалина. Береговая линия напоминает кардиограмму. Здесь сердце отказывается вести себя спокойно. Хочется лезть еще выше, но боцман говорит, что для первого раза достаточно. А сам Андросов уже на самом кончике мачты. Кажется, что он сейчас откроет в небе потайную дверцу, увидит там свое Дао, и мне придется спускаться на палубу одному. А очень не хочется.

 

Не в том смысле, что одному не хочется, а просто вообще спускаться не хочется. Я начинаю понимать старпома, который может целый день провести на реях, не спускаясь даже на обед. С высоты 25 метров палуба кажется маленькой, а площадка под ногами – огромной. Кажется, что именно здесь, наверху, а не там, внизу, все главное на корабле. Его алтарь. Его престол.

 

Действительно – зачем спускаться отсюда на палубу? Зачем сходить с палубы на землю? Зачем уходить с земли на асфальт? Странные все-таки существа – люди.

11.05.2011