Новости партнеров


GEO приглашает

Бесплатный проезд на городском транспорте и скидки на посещение городских достопримечательностей —  карта Jerusalem City Pass сэкономит вам время и деньги


GEO рекомендует

Бренд Röndell дополнил ассортимент посуды из нержавеющей стали эргономичным набором  Savvy - RDS-940


Новости партнеров

Мерзлота обетованная

текст: Дмитрий Соколов-Митрич
Гусиная пора

 

На дворе 1570 год. Великий Новгород времен Ивана Грозного. Зверствует опричнина. Тысячи новгородцев садятся на корабли и уходят по северным морям на северо-восток в надежде обрести свою обетованную землю. Продвигаясь вдоль побережья, они заходят на зимовье в устья северных рек, многие остаются там навсегда.

 

 

Почти все подобные поселения были либо уничтожены эпидемиями, либо вырезаны местными племенами, либо полностью ассимилировались с ними. Исключение – поселок Русское Устье на северо-востоке Якутии в устье реки Индигирка. Среднегодовая температура: –15°С, летом около нуля. «Местные русские» (так обозначена их национальность в паспорте) хранят память о предках, которые покинули родину несколько веков назад.

 

 

Старик и время

 

– Перво ниохто не был, ни людей, никого, был только Дух на небесах, и от Духа основался человек, и он там жил, на небесах. Он думает, этот человек: «Должна ведь быть жемля». Он посмотрел вниз, а там моро. И увидел: чего-то чернеет одном мести. Он к нему жближился, этому месту, и увидел: гагара на море плавает. Стал он ш ней баять (он тоже, этот гагара, как швятой): «А ты знаешь, агде жемля лежит?» – «Я думаю, внутри есть, очень далеко», – отвечат гагара. – «Как-нибудь не могом ли достат жемли?» – человек шпрашиват...

 

Старик Шахов обмакнул юколу в соль, глотнул чаю, прикурил потухшую «беломорину» и весело посмотрел на меня:

– Понимаешь хоть, о чем я?

– Со слуха как-то не очень. Может, на русский перейдете?

Старик рассмеялся.

– А я и говорю на русском. Если я баять начну по-досельному, вообще иностранцем стану.

Потихоньку Иннокентий Иванович все-таки подстроился под мою речь и заговорил почти без акцента.

 

– Гагара нырнул, и долго его не было, наконец выплыл – пустой. Есть, говорит, земля, но достать сил не хватило. Тогда Дух прибавил ему силы, и вынес гагара землю на себе. А Дух взял ту землю и дунул по всему свету. Где упало больше, там стали горы, курганы, где меньше – суша, а море морем осталось.

 

Это Священное писание по-русскоустьински. Четыреста лет его передавали из уст в уста, из поколения в поколение, что-то забыли, что-то добавили. Шахов пересказывал его не меньше часа. Про то, как гагара стал строить престол выше, чем у Духа, и пришли к гагаре апостолы с предупреждением. Про то, как гагара их не послушал и тогда сдунул Дух гагарин престол в море и сказал: «Будь ты Сатанаил!» Такая вот «Книга Бытия».

В тихом балагане

 

Шахов один из старейших жителей Русского Устья. Живет в Лабазном – это самая дальняя русская заимка на Индигирке. До Северного Ледовитого океана 30 км, но его холодное дыхание чувствуется. Иннокентий Иванович поселился в Лабазном в 1940 году, ему было 15 лет, и с тех пор живет безвыездно. 65 лет одиночества.

 

В протоках Индигирки разбросаны 29 заимок, и на каждой свой иннокентий иванович. Большой поселок местные русские навещают лишь для того, чтобы сдать рыбу и решить какие-нибудь вопросы. Так было всегда.

 

Если заменить моторку у берега на традиционную русскоустьинскую лодку-ветку, то заимка Шахова будет выглядеть так же, как век, и два, и три назад. Юрта, лабаз для хранения сетей и грузил из мамонтового бивня, несколько шалашей из бревен. Дрова ценятся на вес золота. Их река приносит весной с верховьев, и если в это время заболел или поленился, можешь тут же ложиться и помирать. Иногда бревна плывут по реке скопищем. Это называется «божий плот».

 

Юрта (она же балаган) – традиционное жилище местных русских. Полуземлянка-полуизба, тесная и душная. Окна не открываются, а дым из камелька, что в углу, без всякой трубы уходит в отверстие в крыше. Она сложена из бревен, покрыта кусками дерна, а щели между ними замазаны глиной. Раньше вместо стекол в окна вставляли налимью кожу, а зимой – толстый кусок льда. За день лед изнутри покрывался инеем, его каждое утро соскребали специальным скребком. Помните у Пушкина: «Жил старик со своею старухой у самого синего моря. Они жили в ветхой землянке ровно тридцать лет и три года». Это он примерно про такой балаган.

 

– Иннокентий Иванович, а вам тишина не мешает?

– А здесь не тихо. Здесь ветер с океана все время дует.

– А тоска?

– Тоска – это смерть. Если затоскуешь, тут же помрешь. Сейчас рыба уже прошла, а то баял бы я тут с вами... У нас пословица такая: «При худе худо, а без худа – гаже того».

О яви

 

Наутро при хорошем свете я обнаружил в сенцах у Иннокентия Ивановича лук и стрелы.

– Спортом, что ли, занимаетесь?

– Почему спортом? – обиделся Иннокентий. – Настоящий, охотничий лук. В молодости я с ним охотился, ружья тогда еще в диковинку были. Но перво-наперво – это знак ояви.

 

Иннокентий Иванович имеет в виду, что он – это не он, а брат его Павел, который умер 12 лет от роду, накануне рождения Иннокентия. Умирая, он сказал маме: «Вот мои лук и стрелы, и нож (Павел уже охотился к тому времени), сохрани их, пригодятся». Мама их в амбар положила, так они и лежали там, пока Кеша не подрос. Однажды он потянул маму за рукав: «Пойдем, мама. Мое там лежит». И взял лук и стрелы. И тогда мать поняла, что Иннокентий – ояви Павел.

 

В Русском Устье такое переселение душ очень популярно. В каждой семье есть свой ояви. Их так и называют: например, Рустина Черемкина, по батюшке Ивановна – ояви Евдокия. А когда хоронят какого-нибудь хорошего человека и хотят, чтобы он вернулся ояви, в гробу делают дырку.

 

Старик Иннокентий вдруг впал в молчание. Он это часто делает – то тараторит, а то замолчит. Потом я понял, что он эти паузы просто не замечает. Жизнь в одиночестве атрофирует чувство времени.

 

– А Русское Устье, – проснулся Шахов, – это ояви Великий Новгород. Мы здесь раньше эвенов поселились, не говоря уже о якутах. Юкагиры только раньше нас. Старики рассказывали, что предки наши приплыли сюда на кочах по Голыженской протоке – от удушья спасались, болезнь такая (грипп? – Д.С.-М.). Остановились там, где Елонь впадает в Индигирку. И построили 14 домов, кабак и баню.

 

Рассказ Шахова дополняют исследования ученых. Приплыли сюда новгородцы без женщин, женились на юкагирках. Своих девок выдавали за местных неохотно: только если тот примет крещение и переедет в дом невесты. В XVII веке было еще одно пополнение – с юга пришли казаки, осваивавшие Сибирь. Понемногу русскоустьинцы все более становились похожи на азиатов – глаза сужались, лица расширялись, носы сплющивались. Смотришь на них, и вспоминаешь сказку про Щелкунчика. Пожертвовав телесной оболочкой, они сохранили главное – язык, культуру, веру.

Красная площадь

 

 

От Лабазного до Станчика километров 70. Из крайней западной индигирской протоки мы попали в крайнюю восточную – Колымскую. Лет 30 назад русскоустьинцы узнали, что в Москве есть Красная площадь и на ней большая Спасская башня. С тех пор Станчик окрестили Красной площадью. Потому что здесь находится самое высокое в Русском Устье сооружение – православный храм. Метров пять в высоту. Из потемневшего от времени дерева с ярко-оранжевым налетом лишайника. Лишайник моментально облепляет в тундре брошенную постройку, и его кислотный цвет кажется чудовищно неуместным в этом бесцветном краю.

 

На покосившейся стене храма табличка: «Памятник архитектуры ХVIII века. Самая северная русская церковь в мире. Товарищ, помни об этом и береги ее». Внутри – бумажная иконка с ладошку, ржавые монетки и потухшая свечка. Рядом с церковью – несколько брошенных юрт. Некоторые повисли над речным обрывом. Берег в этом месте сильно подмывает, Индигирка то и дело меняет русло.

 

Не знаю, по какой-такой космической связи, но о том, что в Станчике чужаки, в Русском Устье стало известно моментально. Через час к берегу причалила моторка с двумя мужиками. Оказывается, Станчик – это их заимка. У них здесь юрта, лабаз и ледник – выдолбленный в вечной мерзлоте погреб. Мужики выглядели сурово, но узнав, что мы ни на что не посягаем, сменили гнев на милость. Решили стать нашими проводниками.

 

– Чикачевы мы. На Индигирке уже 350 лет живем, – представился Вениамин-старший (младшего тоже зовут Вениамином). – Наш предок Федор пришел сюда в 1638 году с Семеном Дежневым. Мыс Дежнева знаешь?

 

Родовые отношения в Русском Устье – как на Кавказе или Сицилии. Вне своего рода местный русский себя не мыслит. В XIX веке самые знатные фамилии Индигирки – Чикачевы, Киселевы, Шкулевы, Суздаловы – враждовали, как Монтекки и Капулетти. Оба Вениамина первым делом зашли в храм, зажгли свечку и, не выходя из храма, закурили.

 

– Вообще-то вера сейчас ослабла, – сказал Вениамин-младший. – Большевички постарались. У нас две церквы было: одна здесь, другая в самом поселке. Но в 31-м году пришел комиссар с наганом. Я сам-то не помню, мать рассказывала. Собрал народ, объявил, что Бога нет. Люди стали роптать, но открыто протестовать боялись. Только братья Шкулевы выступили против: «Мы православные, с крестом родилися – с крестом и умрем». Уполномоченный стал кричать: «Вас, подкулачников, стрелять надо. Я вас лишу голоса, безголосыми станете». Мол, права голоса лишит, а бабы решили, что он бес какой и вправду их немыми сделает. Выбежала жена старшего Шкулева, Соломонида, и бросилась на колени: «Господин начальник, не губи православных христиан, не отымай у них голосу. Какие они будут без языка – енвалиды». После этого начальник влез на крышу и спилил крест. Мы так думаем, что с тех пор в наказание нам всем за малодушие Индигирка начала менять русло. Теперь шибко берег ломает. Каждый год метра на три.

Худой чукча

 

Вера жителей Русского Устья – причудливое сплетение христианства и язычества. Главного бога в местном пантеоне зовут Сендушный.

 

– Сендуха-матушка – это тундра, – просвещает меня Чикачев-старший. – Сендушный – хозяин тундры. Такой маленький мужичок без бровей. Ездит на собаках, живет в юрте, но где – никто не знает. У него семья, и время от времени он нянек из людей к себе прибирает. Сестра бабки нашей, Олимпиада, к нему угодила. Пропала и все. А через три года возвращается. «Где была?» – «У Сендушного». Больше ее никто ни о чем не спрашивал.

Вениамин-старший вдруг зачем-то потушил в храме свечку.

– Чего это вы?

– Так огонь ему, Сендушному, родной брат. Чтобы не сказал ничего. А третий брат у них – медведь. Потому медведя убивать – грех. Мама, помню, говорила: «Запомни три заповеди, сынок: не будь продавцом. Не будь милиционером. И не убивай медведя». Еще у нас худой чукча водится.

– Какой чукча? – не понял я.

– Худой. Дурной. У чукчей закон: если охотник не вернулся из тундры, его ждут какой-то срок, а потом признают погибшим. Даже если он после все же возвращается, его живым уже не признают и гонят. Вот они и скитаются по своей Чукотке, досюда добредают. Эвены тоже знают про худого чукчу, только называют его чучуна-ян.

– С чукчами все не так просто, – подхватил разговор Вениамин-младший. – Это сейчас их огненной водой одолели, а раньше самое воинственное племя было на севере. Те же чеченцы. На Колыме, на Анадыре они много поселений вырезали. Это старики рассказывали. Говорили, между Индигиркой и Колымой было даже русско-чукотское побоище – в семнадцатом веке, кажется. Русские победили. Заманили их на лед и утопили.

– А может, это было веке в тринадцатом, и не здесь, а на Чудском озере и не с чукчами, а с ливонцами?

Чикачевы шутки не поняли.

193 настоящих человека

 

Еще день на катере по индигирским протокам, и мы подъезжаем к Русскому Устью. Большому поселку.

– Вот он, – Чикачевы показали на берег. Берег был абсолютно пуст.

– Это старое Русское Устье, – пояснил старший. – Здесь наши жили до 1942 года. А потом власть постановила перенести поселок на 20 км ниже по течению. Зачем – не знаю. Может, чтобы от корней оторвать. Выстроили там бараки и назвали поселок Полярный. Но мы добились, чтобы его переименовали обратно. А на старом месте у нас теперь общинный ледник.

 

Ледник. Представьте себе подземное царство, в котором все – и стены, и пол, и потолок, и своды – абсолютно все выдолблено из вечного льда цвета морской волны. Сквозь опоры толщиной в два метра видна зажженная спичка. Я ходил по леднику как зачарованный минут десять, пока не заметил горы рыбы.

 

– Здесь сейчас 120 тонн, – сказал Валерий Никулин. Он здесь и директор, и подсобный рабочий. – В основном омуль. Со дня на день должна прийти баржа и все забрать.

 

Валерий зашивает рыбу в холщовые мешки. Работает по 10 часов в день с одним перерывом. Через полчаса я оценил этот труд: мороз пробирал до костей. На термометре – минус 11°С. Иногда Валерий поднимается наверх. Там +1°С. Август.

 

Еще несколько часов – и наш катер наконец входит носом в размытый берег Русского Устья, как ложечка в пломбир. От мысли, что в этот же берег 400 лет назад ткнулись носами новгородские ладьи, у меня захватило дыхание. Но уже через полчаса стало понятно, что настоящее Русское Устье было там, в протоках, на заимках.

 

В большом поселке цивилизация потопталась изрядно. С десяток стандартных одно- и двухэтажных домов, школа-девятилетка, детсад, клуб, амбулатория, пекарня, баскетбольная площадка (еще лет двадцать назад здесь играли в лапту) и два памятника – первопроходцам и летчику Отто Кальвице, прилетевшему сюда в 1929 году. Между домами – деревянные мостки. Единственный атрибут цивилизации, которого здесь нет, – алкоголь. В магазине нет даже пива. Самогона в домах тоже. Последнего самогонщика русскоустьинцы давно добровольно выдали властям.

 

– Без сухого закона здесь долго не проживешь, – говорит мне глава администрации Алексей Киселев. – Природа пить не позволяет.

 

Алексей раскрыл передо мной книгу учета населения: 193 человека. Я посмотрел список. Имена все больше экзотические: Серафима, Рустина, Анисья, был даже один Веденей. По фамилиям лидируют Чикачевы, за ними идут Киселевы.

 

– Вообще-то рожают у нас плоховато, – сказал Алексей. – Проблема женихов-невест: 4 девицы брачного возраста, парней чуть больше. Из них половина друг другу близкие родственники. Но как-то выкручиваемся. Вон дагестанца к себе заманили – Наибуллаха Магомедовича. Но его сейчас в поселке нету. На охоту ушел в тундру. В пустыню – он так говорит.

 

Генный голод. А вообще русскоустьинцы живут неплохо. На еду деньги почти не нужны, на каждую семью приходится по несколько «Буранов» и лодок. В основном зарабатывают на рыбе, за ней закупщики из Якутска приплывают дважды в год.

Вроде бури, но хуже

 

Слова «рыба» и «еда» в местном лексиконе – синонимы. «Без еды сидят» – значит без рыбы. Здешний рацион еще в начале ХХ века на 99% состоял из «еды». Один процент приходился на чай и соль. Про зерно рассказывали: «Оно, слышь, на нашу икру похоже». Сейчас русскоустьинцы стали держать мелкий домашний скот, птицу, в домах ставят огромные кадки с землей – выращивают огурцы, помидоры, зелень и даже картошку.

 

Местный рыбный стол насчитывает десятки блюд, но основные – щерба, строганина и юкола. Щерба – это уха, чаще с икрой. Строганина – наструганная ножом мороженная рыба. Юколу описать сложнее. С омуля срезают балык, мелко-мелко надрезают, не снимая со шкурки, и вялят. Юколу делают исключительно женщины. Каждая надрезает балык по-своему, и любой мужчина в Русском Устье с первой попытки угадает, чью юколу ест. А едят ее здесь по любому поводу – и с картошкой, и с чаем.

 

К охоте местные, кроме разве что Наибуллаха Магомедовича, равнодушны. Исключение – песец. Говоря о нем, глава общины Сергей Суздалов употребляет слово «пасть». Этот древнерусский капкан выглядит так: из деревянных колышков делают открытый с одной стороны короб, кладут приманку и подвешивают бревно-гнеток. Песец забегает в загон, срабатывает сторожевой механизм и бревно давит зверька, да так, что шкурка остается неповрежденной. Железный капкан ни в какое сравнение не идет.

 

У хорошего охотника несколько сотен пастей. Расстояние между – ними не менее километра. Чтобы проверить все, надо проехать километров 300 в одну сторону и столько же обратно. Сергей Суздалов провел с нами три дня, на четвертый заерзал: пора пасти проверять. Мы намек поняли и засобирались в обратный путь.

 

– Сегодня не идите, завтра идите, – сказал Сергей на прощание. – Сегодня лоск будет.

– Что такое лоск?

– Вроде бури. Но хуже. Ни ветерка и вода гладкая такая – как зеркало.

 

Мы подумали, что Суздалов шутит и пошли в лоск. А зря. Представьте себе, что гладкая как стекло серая вода и серое небо сливаются в единую массу, напоминающую открытый космос. Плюс полное безмолвие. Паническое чувство потерянности приходит моментально. Куда-то девается ощущение земного притяжения, и ты чувствуешь, что проваливаешься – будто не на корабле стоишь, а на самолете, попавшем в воздушную яму. Наверное, так выглядит конец света...

 

Уже через час после того, как я вернулся в Москву, мне казалось, что нет никакого Русского Устья.

11.05.2011
Связанные по тегам статьи: