Сухумский вокзал – заколдованный замок из сказки о спящей красавице. Здание закрыто, окна забиты фанерой от пола до потолка. Шпиль со звездой, железные  балкончики, портики с каменными цифрами «1951», открытые веранды на крыше – все аккуратно закрашено белой краской. Даже трава, выросшая между камней, кажется, спит.

На площади горит фонарь и светятся «шашечки» такси. Как и положено заколдованному королевству, звуки призрачные. Скрипят двери старых «жигулей». Голоса и шаги смешиваются с сонным бормотанием собаки у ларька торговки Изольды. А на перроне течет вода. Под пальмой бьет источник – курортная питьевая колонка. Похоже, о ней все забыли. Вода льется и исчезает где-то на путях.

Что я делаю в этом заколдованном царстве? Словно нырнул в омут, где время течет медленнее. В Абхазии я был четверть века назад, жил в пансионате геологов – в щитовом домике недалеко от железной дороги. Справа – насыпь, слева – море. Однажды мы с отцом похоронили погибшего дельфина. Волна вынесла его на берег. У дельфина не было глаз. Отец говорил, что на него напали акулы, но они были сытые и не съели его.

Детство – заколдованное время. В нем случаются самые удивительные вещи, но только один раз. С тех пор я не видел ни Абхазии, ни моря, ни погибших дельфинов.

Сказочная Абхазия… Спящие вокзалы-дворцы, рельсы в зеленом мху, слепые светофоры, обвитые лианами по самую макушку.

– Видел, как цветет мимоза? – спрашивают меня. – Смотри.

Я вижу рощицу в невесомой зелени.

– А я думал, мимоза желтая.

– Скоро зацветет.

Гумистинский мост стоит, кажется, со времен Римской империи. Он состарился, обносился. Но даже разбитый, в выбоинах и трещинах, он прекрасен, как Колизей. Когда-то по нему в сутки проходило по 80 поездов. Теперь три-четыре вагона, прицепленные к скорому 75/76 «Москва–Адлер», добираются в Сухуми по четным дням. Плюс электричка из Адлера и «кукушка», которая возит из Сухуми в Гагру студентов и рабочих. Правое крыло вокзала отреставрировали, покрасили в белый цвет. Там устроили кассу и зал ожидания. В окошке – девушка. Меня знакомят: «Кристина Пшеничная. Недавно вышла замуж за абхаза». Впервые в жизни вижу, как заливается краской кассирша на вокзале.

Чтобы вновь открыть сквозное движение из России в Грузию нужно вложить в восстановление дороги 8,5 млрд рублей.

Вокзал в Гудауте кажется нежилым, как оранжерея, из которой вывезли цветы. Дверь открывается, к локомотиву идет хмурый молодой джигит. Протянув машинисту путевую записку, говорит:

– Цандрипш.

Звучит как пароль. Так и есть. До станции Цандрипш проезд разрешен. По дороге, где светофоры спят в зарослях ежевики, ездят, справляясь по телефону у диспетчера.

Состав трогается. Навстречу по шпалам спокойно, уверенно идет старик с ружьем. На глаза надвинута черная шляпа. Локомотив гудит – приветствует или предупреждает, я так и не понял. Старик, не торопясь, с достоинством уступает дорогу, словно встретил человека старше себя.

А когда поезд собирается нырнуть в туннель, я вижу того же старика в будке смотрителя. Серебряная щетина, впалые щеки, морщины. Ружье прислонено к стене. Наваждение…

Нет, не он, просто похож. Смотритель провожает нас, подняв руку. За его спиной стоит женщина в черной косынке и крутит ручку кофемолки. Над будкой до самой земли висит чала – сухие гроздья кукурузной листвы.

Поезд идет сквозь каменный грот. Неба не видно из-за нависающих скал. Из расщелины бьет водопад, превращаясь в озеро размером с комнату. Через него переброшен игрушечный мостик. За ним станция – как садовая беседка с мраморным полом в трещинах. Повсюду мох и палая листва.

За следующим тоннелем вдруг начинается зима. Моря больше не видно. И солнца тоже. Сразу становится темно, со всех сторон дорогу обступают горы в снегу. «Наш маленький абхазский Сибирь», – объясняют мне. Это станция Мюссера. Здесь у Сталина была дача.
Дремлют разбросанные по склонам двухэтажные домики с железными лестницами и открытыми верандами. По дороге к перевалу тащится старая «Волга», к крыше привязаны пустые ящики для мандаринов.Читать дальше >>>