Новости партнеров


GEO приглашает

В Киеве, в американском культурном центре America House проходит выставка «Шик-модерн» молодой украинской художницы Пацци Пеннелло (Pazza Pennello). На картинах, написанных акрилом в стиле поп-арт, запечатлены товары и бренды, хлынувшие на постсоветское пространство после падения железного занавеса


GEO рекомендует

Hisense — китайский бренд с почти 50-летней историей выходит на российский рынок и представляет линейку лазерных телевизоров, холодильников, стиральных машин и кондиционеров


Новости партнеров

По следам рыбного обоза 1

текст: Александр Рохлин
Ломоносов

Что это было – бегство, горячка молодости, точный расчет? И кто мог знать, что юнец из далекой поморской деревни останется в истории и памяти народа? Очевидно вот что: девятнадцатилетний Михаил Ломоносов сбежал в декабре 1730 года из отчего дома в Москву.

 

Конечно, он великий ученый – физик, химик, металлург, поэт и просветитель. Но большинство из нас смутно представляют себе его научные заслуги, не помнят стихов, а из открытий – только Московский университет.

 

Вместе с тем любой школьник знает, что он добирался в Москву зимой с рыбным обозом. Ломоносовский путь – это выстрел в истории. В этой дороге все, что мы знаем о севере России. Или вернее: все, что мы не знаем о нем.

 

Эта дорога сегодня называется федеральной трассой М-8 или «Холмогоры».

На острове

 

Василий Дорофеевич Ломоносов владел рыбными промыслами, строил корабли и ходил по Белому морю. Его сыну Михайле Васильевичу все эти занятия и все имущество должны были перейти по наследству. Но девятнадцатилетний парень, поссорившись с мачехой, удрал из дома. Зимой световой день в этих краях – четыре часа. По льду протоки, разделяющей Куростров и Холмогоры, шагать минут сорок. Сколько раз он оглянулся на родное село?

 

Сегодня оно переименовано в Ломоносово. Главный герой в виде каменного памятника сидит в парке перед детсадиком. Хранитель всего ломоносовского – директор музея Александр Николаевич Короткий. Типичный помор, загорелый и обветренный, словно только с корабля.

 

Музей сам по себе хорош, но все ломоносовское умещается в латунной купели XVII века. Очень емкий экспонат. Символ начала жизни. В ней крестили будущего ученого. Музейщики дают трогать реликвию руками, в ней и сегодня крестят детей. Живая ниточка из прошлого.

 

Кстати, первое северное удивление – дети. По сравнению с центральной Россией, их здесь много. На 800 жителей бывшей Денисовки приходится 100 школьников. Откуда такая роскошь, хочется спросить?  

 

Ломоносово живо косторезным промыслом. Занятие известно в этих краях с XVI века. Правда, раньше бивни моржей и мамонтов привозили в Холмогоры ненцы, а теперь их легче отыскать в Москве на ВВЦ. Килограмм – от 40 до 250 долларов. Сюжет ломоносовских мастеров не слишком заботит. Их конек – ажур, тончайшая, невесомая резьба по кости, а предметы всегда одни и те же – шкатулки, вазы, украшения, иконы. Дело, как нам показалось, процветает, при том что косторезная фабрика в полуобморочном состоянии, без официального хозяина, а мастера арендуют рабочие места.

 

Женщины заняты ширпотребом – сувенирами, украшениями, мужчины – тем самым ажуром. Работают на дому в каморках-мастерских. Их изделия расходятся по частным коллекциям. Плотность умельцев в поселке огромная, а северные люди общительны. Так мы познакомились с Алексеем Александровичем Гурьевым – мастером в четвертом поколении. Над одной вещью Гурьев может трудиться несколько месяцев, по 12–14 часов кряду. К концу исполнения заказа семья живет в долг, на одних макаронах. Затем мастер продает изделие («ажурный» бивень мамонта тянет на 5,5 тысяч долларов) и уходит «в загул». По-местному «загул» – это не тупая пьянка, а рыбалка или охота, растягивающаяся дней на семь-десять кряду.

 

Мастер Лохов Сергей Александрович при нас дорезал икону. На днях должен был приехать покупатель откуда-то из геологоразведки. За резной образ Лохов рассчитывал получить 30 тыс. рублей. Он строит дом на краю села взамен квартиры, полученной когда-то от фабрики. Жена Лохова Татьяна – научный работник в музее Ломоносова. С ее помощью мы избавились от первых мифов о просветителе. На родине Михайлы Васильевича принято рассказывать, что он – внебрачный сын Петра Первого. (Царь как-то проезжал через Холмогоры.) И фамилия у него была, якобы, Дорофеев, но в дороге парень потерял бумаги и в Москву пришел Ломоносовым. Любимое же здесь предание – о зипуне. В Антоново-Сийском монастыре жил дядя Михайлы, к нему беглец зашел, попросил денег. Дядя дал только зипун, который племянник пропил уже под Емецком...

 

– Вы в музей как попали? – спросил я.

 

– По необходимости. А потом втянулась, – честно призналась Татьяна. – И в Ломоносова влюбилась. Он глубокий человек!

 

– Но гульнуть и выпить был не дурак. Творческая личность! – добавил косторез Лохов, очевидно, продолжая семейный спор о правах творческих личностей.

 

В родном селе о Ломоносове до сих пор говорят как о человеке, только что вышедшем за порог. Окликни – и он вернется.

Холмы и горы

 

От Курострова дорога зимой идет по льду через Курополку. Это еще не шоссе. Летом от берега к берегу наводят паромную переправу до Холмогор.

 

Здесь замечаешь, что время на севере – величина относительная, оно лишено власти над человеком. На том берегу  каменный Спасо-Преображенский собор. XVII век, шатровая колокольня и улицы, вытянутые вдоль реки. Собор построен при любимце Петра – архиепископе Афанасии. При нем Холмогоры были церковно-административным центром Двинского края, по сути столицей северной Руси. Особый дух сохранился до сих пор, несмотря на то, что с середины XVIII века Холмогоры постепенно превращались в обычный уездный городок. В здешнем краеведческом музее все экспонаты дорожного предназначения – сундуки, посохи, самовары для путешествующих, берестяные солонки... Это единственный населенный пункт на трассе М-8, который с течением временем не приобретал, а терял свой статус. Сегодня Холмогоры – село с 5000 жителей. А деревни и погосты вдоль шоссе  Емецк, Вельск, Шенкурск  превратились в -города.

 

История будто задвигала Холмогоры в угол. Каменный собор еще до революции пришел в упадок, стены треснули. А город за четыреста лет так и не вырос выше двух-трех этажей – за исключением нескольких административных зданий и «хрущевок». Ряды деревянных домиков тянутся вдоль улиц, словно лавки на рынке, да одинокая труба котельной дымит в небо на восточной окраине. Под вечер солнце опускается ровно посередине между колокольней и этой трубой.

 

Но уже при въезде чувствуешь  это не простой город. У него временных границ нет. И дух, однажды пришедший на эту землю, словно затаился. Кажется, с Холмогорами в любой момент может случиться что угодно, вплоть до объявления разжалованного города столицей, духовным центром севера или территорией поиска национальной идеи. И если вдруг однажды забьют отсутствующие колокола на Спасо-Преображенском, этому никто не удивится. Сто лет безмолвия  минутное недоразумение.

 

Все центральные улицы Холмогор упираются в собор. Это загадочное, притягивающее к себе место. Храм на холме частью обрушен, частью стянут массивными скобами. Над папертью, словно в воздухе, висит кирпичная арка-козырек – на чем держится, понять невозможно. На стенах таблички с двусмысленным предупреждением: «Входить в Собор опасно для жизни!» Свод и крыша изнутри укреплены балками, и кажется, что в церкви из-за долгого людского небрежения вырос лес, только без листвы.

 

Рядом две маленькие действующие церкви, поодаль знаменитые двухэтажные архиерейские палаты. В них жил сам Афанасий Холмогорский. Владыка знал 24 языка, устроил первую в Поморье астрономическую обсерваторию и жестоко преследовал старообрядцев.

 

Общее ощущение ирреальности усиливается от того, что позже палаты служили тюрьмой для императрицы Анны Леопольдовны с мужем Антоном-Ульрихом и всем семейством. Тридцать лет их содержали под замком. Тайну заточения хранили так, что даже солдаты не знали, кого сторожат. (А на севере рождалась легенда, будто в палатах гноят престарелую Софью  сестру Петра Первого.) Анна Лео-поль-дов-на умерла через три года, но лишь в 1765 году Екатерина Вторая разрешила несчастному немцу уехать за границу, оставив в России семью. На это Ульрих не согласился. Он пожелал остаться в Холмогорах. Его могила единственная в оградке церкви Святого Духа. В изголовье крест и таблички на русском и немецком: «Крест в память о погребенном здесь российском генералиссимусе Антоне Ульрихе, герцоге Брауншвейг-Люнебург-Волфен-бютесском младшем, отце Ивана IV Антоновича, почетном командире Семеновского полка. "1714–1776 гг." Какое еще село в России может похвастать таким погостом?

 

Я знаю, почему он не уехал. Из окон бывшей тюрьмы-обсерватории виден проем между колокольней и храмом. Величественная арка гипнотизирует зрителя. Кажется, что привычный мир Холмогор дает здесь трещину, раздваивается. Время истекает, и иная сила, отличная от действующих в мире, вступает в права. Неважно, что храм закрыт и служб нет уже сто лет. Дух, питавший Холмогоры, хоть и живет под спудом, чувствуется остро... Кто знает, может, через сто-двести лет, то же самое случится с Москвой? Столицу перенесут, город придет в упадок, опустеет, замрет, и туристы будут приезжать поглядеть на половодье Москвы-реки и на то, как птицы вьют гнезда в кладке кремлевской стены...

 

В день нашего появления у кинотеатра «Двина» стояла белая кобыла, запряженная в сани, и жевала сено. Из двери пассажирского автобуса ПАЗ торговали свежим мясом. В хозяйственном продавали лафитнички – вместимость 150 г, цена 50 руб., а на двери висело объявления о субботнике по заготовке дров для храма Николая Угодника.

 

На соседней улице мужики дружно разбирали сгоревший дом и звали нас на новоселье – через месяц. Мужчина тащил детские санки, на них спиной вперед ехала его жена со сломанной ногой. Перед храмом на хоккейной площадке бились за шайбу пацаны и две девушки. Одна стояла на воротах в маске, из-под которой выбивались волосы, с огрызком вратарской клюшки в руках. Хоккей на севере до сих пор  народное увлечение.

 

В таком городе обязательно должен жить местный пророк или непризнанный гений. Он действительно живет недалеко от хоккейной площадки, на улице Племзаводская.

 

Дверь открылась настежь, на пороге появился мужчина лет сорока пяти, в майке. Волосы классически взъерошены. Он многозначительно улыбался и смотрел на нас.

 

– Значит, путешественники? – произнес он. – А человека выслушать – есть время в этой жизни?

 

Сергей Николаевич Михеев оказался писателем из холмогорского андеграунда. На сумасшедшего не походил, очевидно, пил, но стеснялся своей слабости. Он провел нас на кухню, сам присел напротив и, напряженно вглядываясь в наши лица, спросил:

 

– Проблема «одноруких бандитов» волнует? А просчеты выигрыша?

– Мало, – честно сказал я.

– Я вам изумляюсь. У меня повесть написана на эту тему. Только ее надо кому-то выслушать. Вы меня простите, конечно...

– Конечно, – растерянно сказал я.

 

Писатель достал толстую тетрадь в коричневой обложке и надел очки.

 

Читал он мучительно. Тетрадка была размашисто исписана карандашом, многие места затерты ластиком. Михеев вглядывался в текст, тараща глаза – то ли плохо видел, то ли прочитанное изумляло его. Он запинался, временами обрывал себя, восклицая:

 

– Уже не интересно? Вы в окно смотрите!

 

Не смотрели мы в окно. Комичной была мнительность чтеца и его манера не узнавать собственный текст. Но повесть производила впечатление достойной литературы. Я краем глаза оглядывал замшелую кухню, золу в совочке у печи, окаменевший пряник в вазе, но слушал с удивлением. Это была криминальная история из времен позднего социализма – про советские игральные автоматы. Я и не знал, что такие существовали. Главный герой – математик-пройдоха, высчитавший код беспроигрышной игры.

 

Автор волновался, зачем-то хватался за чайник. Наконец не -выдержал:

 

– А кто-нибудь сходит за портвейном?

 

Пришлось бежать мне. Писатель, усугубив, воодушевился и вдруг отбросил повесть в сторону.

 

– Фигня все! Я вам сейчас рассказ прочту. Сюжет такой... – и беспокоясь, что мы встанем и уйдем, начал, – Мужик получил зарплату, поскользнулся в луже и домой пришел с мокрыми рублями. Развесил сушиться в ванной на прищепки. Заявляется сосед-самогонщик: «Что это?» А тот ему: «Да вот напечатал, теперь сушу». Самогонщику стало завидно, он и вызвал ментов. Те заходят в ванную, откуда да что? А мужик смекнул, кто его сдал, и говорит, да зарплата это, ребята, а сосед-зараза за самогон только сухими берет. Времена были антиалкогольные, так и повязали голубчика...

 

Язык у писателя заплетался, он нервничал. Перескакивал с темы на тему: как убирал лимоны в Грузии и куковал на Свердловской сортировке. «В 79-м освободился, Грузия в 81-м, женился в 82-м...» Наконец, поняв, что мы уходим, он взорвался:

 

– Что писателю нужно? Чтобы над ухом никто не храпел... Тишина, карандаш, чифир. И тогда рассказ на бумагу ляжет! Про игровой автомат, небось, не верите? Идемте в сени!

 

В заваленном тряпьем углу стояла железная машинка с табло и кнопками.

 

– Теперь верите?

 

И серые глаза холмогорского писателя Михеева жалобно сощурились. Мы были его единственными слушателями.

 

Холмогоры остались позади. А мы двинулись на юг.

Зипун для Буратино

 

От Холмогор до Москвы примерно 1100 км. Дорога старинная, наезжена давно. При Петре I считалась стратегической. В 1693 году царь велел устроить северный тракт с гоньбой – первый почтовый тракт в России. В лучшие времена по нему проносились 32 государевых письма в неделю. Но к тому моменту, когда по этой дороге двинулся Михайло Ломоносов, все изменилось. В войне со шведами уже победили, окно в Европу прорубили, рядом с окном и новый морской порт основали – Санкт-Петербург. И дорога затихла.

 

Сейчас это самая скромная и малозагруженная трасса в европейской части России. Везут одно и то же – лес. И всегда в сторону Архангельска. Легковой автомобиль – редкость. Любое транспортное средство меньше лесовоза или трейлера выглядит жучком на дереве. Полотно порядком разбито, а в остальном – чистое удовольствие. Едешь и едешь один сквозь ельник, по низинкам, среди болот, вдоль Двины или Ваги. С августа по ноябрь туманы и дожди. С ноября по апрель – снег и метели. Ломоносов до Вологды шел по льду рек в таком же «уединении». Везде, где останавливался его рыбный обоз, останавливались и мы.

 

В Антониево-Сийском монастыре попросились на ночлег. Наш провожатый, подвижный молодой человек, подпрыгивал словно заяц, дрожал на ветру и стуча зубами докладывал, что начальствующих нет, все отбыли в Кострому. Он провел нас в братский корпус, в большую комнату с печью до потолка. На длинном столе стояли варенье, сахар, соль, аджика и очищенный чеснок. Во главе изящная чайная пара – игуменская.

 

Вошел рыжеволосый монах и сказал:

 

– Настоятелю звонили. Отец Трифон благословил вас остаться, – он опустился на лавку. – Значит, вслед Ломоносову едете? Его дядя нашей библиотекой заведовал. Сийская библиотека самой богатой была на севере.

 

– А сейчас что с ней?

 

– Частью в Архангельске, частью в Питере. У нас хранить негде.

 

– Монашествующих много?

 

Рыжеволосый сосчитал в уме и сказал:

 

– Братии пятнадцать человек, послушников четыре, кафтанников двое, трудников около тридцати.

 

В комнату заходили иноки. Крестились на иконы и усаживались.

 

– Кафтанники это кто? – спросил я.

 

– Кто к монашеству идет, но решиться не может, страшится, – сказал инок в очках, похожий на ученого.

 

– А правду говорят, что Ломоносов денег в монастыре просил?

 

– Просил. Но дядька отвернул. Ломоносов благословением отцовским пренебрег. За что же ему денег давать? Спасибо, что зипун получил.

 

– А зипун, говорят, в Емецке пропил, – сказал я.

 

– Как Буратино, – сказал рыжий инок. – Папа Карло променял куртку на азбуку. А сыночек ее продал за билет в кукольный театр...

 

И все за столом засмеялись.

 

Мы спустились в трапезную. Мужики-трудники хором прочли молитву, сдвинули лавки, сели. В комнату вошел послушник Валерий, бывший армеец, угрюмый и немногословный. Сел у окна, открыл тетрадь, начал по списку читать фамилии. Трудники, все как один бедолаги да бродяги, глухо отзывались, а ели молча, сосредоточенно бряцая алюминиевыми ложками. Один в трапезе не участвовал, читал вслух житие святителя Луки – советского хирурга и архиепископа Войно-Ясенецкого. Ужинали картошкой, кислой капустой, огурцами и хлебом. Потом пили сладкий чай и снова молились.

 

На улице было темно, холодно и ветрено. В деревнях по берегу Михайловского озера светились лишь несколько окошек. В девять вечера насельники собрались в храме. Армеец Валера опять пересчитал трудников. В конце шли с крестным ходом вокруг монастыря, пели про себя: «Богородице, Дево радуйся». «И Ломоносов так же шел, молился,  подумал я. – Страшно ведь – последнего близкого человека оставлял. Дядю».

 

С нами в гостиничной келии ночевал послушник, пришедший из Мордовии на постриг. Он аккуратно вешал одежду на стул, долго листал какой-то журнал. Затем лег, укрылся одеялом. Луна с улицы освещала комнату. Видно было, что послушник не спит. Глаза его были тихие-тихие, словно смотрели не в окно, а внутрь себя.

 

Утром мы отбыли в Емецк.

Фрески и шпроты

 

Я бы на месте Ломоносова обязательно тут зипун пропил. Кроме мемориальных досок с именами деятелей профсоюзного движения ничего интересного в Емецке мы не нашли. Это все потому, что музей поэта Николая Рубцова был закрыт... У домика гидрологической станции встретили женщину на санях. Мохнатая лошаденка тянула к реке возок – за водой. Что меня дернуло повернуть за ней? Сани перевалили через сугроб, а наш безотказный «Туарег» сел на брюхо.

 

Женщина одолжила нам лопату. За три часа мы с фотографом Сергеем Максимишиным отрыли котлован, в котором перезимовали бы два лося, но так и не тронулись с места, пока на помощь не подъехал военный грузовик. Водитель тут же сообщил, что в местном соборе имеются фрески. Но там до сих пор не то макаронная фабрика, не то пекарня, и вряд ли нас пустят.

 

Мы вернулись в Емецк, остановились у грязно-белого здания. Из окон торчали трубы, к земле ползли ленты транспортеров. Внутри темно, земляные полы пахнут сыростью, ни души. Плутая, мы зашли в зал, где женщины в фартуках раскладывали булочки по лоткам. Они посмотрели на нас испуганно, как на сумасшедших.

 

– Вы мимо начальника прошли, – сказала одна. – Может, он и фресками заведует?

 

Вернулись к будке сторожа. В ней под портретом президента РФ сидел начальник – огромный рыхлый мужчина в белой рубашке – и сосредоточенно вскрывал банку шпрот. Пока мы объясняли ему про себя, Ломоносова и фрески, он, не отвлекаясь, тискал консерву, резал хлеб и искоса поглядывал на бутылку черносмородиновой наливки на столе.

 

– Ребята, – сказал он. – О чем вы говорите? Нет у меня фресок, есть шпроты. Присаживайтесь, стаканы там... А завтра вместе фрески поищем.

 

И он с удовольствием проглотил гладкую шпротину. Настолько убедительно, что я подумал: «И правда, зачем нам фрески?..»

 

И мы оставили древний Емецк в покое.

У Туфановых

 

Определенно, на севере народ живет лучше, чем в средней полосе. Может от того, что здесь войн не было с 1614 года, а крепостного права и вовсе никогда? Дома вдоль дороги крепкие, ладные. И деревни выглядят нарядно, словно купеческие невесты. Если бы не болезненная страсть к раскрашиванию своих жилищ в кислотные цвета... Вот, например, поселок Березник. Это сон извращенца про Бразилию. Иначе чем объяснить, что улицы застроены синими, фиолетовыми, желтыми, пурпурными, оранжевыми и попугайски-зелеными домами? Стены в березниковской гостинице радовали нас цветом раздавленного грейпфрута. А туалет не работал, и постояльцы расхаживали по этажам с ведерками воды.

 

За Березником Северная Двина встречалась с Вагой, и дорога М-8 уходила вдоль берега последней. В месте слияния мирно дремал бывший уездный центр – Усть-Вага.

 

И было нам здесь счастье. Видели дом, где в гражданскую войну содержали пленных англичан. Заходили в Двину их канонерки, убили британцы красных партизан Павлина Виноградова с Хаджи-Муратом и потеряли в Ваге якорь. А в окнах дома до сих пор следы от тюремных решеток.

 

Затем встретили мы Галину Васильевну Шилову  главного усть-важского доктора последние двадцать пять лет. От нее узнали о немыслимой рождаемости: 52 ребенка на 270 жителей. Среди прочих достопримечательностей: школа на содержании в частном доме у Пестовых, мастер-корзинщик Бобылев и семейство Ту-фа-новых. Пя-те-ро по лавкам и шестой под сердцем у ветврача Елены Михайловны Туфановой.

 

– Рожают по любви или по глупости? – спросил я, солидно насупившись.

 

– По любви! – испугалась Шилова.

 

Нет никакой логики в том, чтобы рожать много детей. Логика в обратном – рожать мало. Потому что накладно, нервотрепно и неблагодарно. Но счастье никогда с логикой не дружит. А выглядит оно, счастье, следующим образом.

 

В десять утра в туфановском доме было тихо, как в библиотеке. В теплой половине на диване сидело крохотное белобрысое создание мужского пола. Без штанов. Создание грызло леденец. Я открыл дверь и произнес:

 

– А где папа с мамой?

 

Белобрысый быстро спрятал конфету за спину и завыл учебной сиреной. Дом ожил. Появились два пацана и две девочки, такие же белобрысые, застенчивые, а глаза через одного – серые и голубые. Последним вышел Павел Михайлович Туфанов – заспанный, с залихватским чубом и в тельняшке. Мы представились. Он сказал:

 

– Дак хорошо. Только мамы-нашей-чудо нету. На работе. А я на хозяйстве...

 

«Хозяйство» облепило папку по рукам, ногам, повисло на шее. Было ясно: когда жены нет дома, это обычное состояние Туфанова. Сели пить чай. С супругой Паша знаком с пеленок, жили через улицу. До двадцати лет в упор не замечал. Однажды на Новый год встретились.

 

– Все бродят, веселятся, а я к ней подошел выпимши, и вот, уже двенадцать лет вместе, – без затей рассказывал Паша. – Год ходили, потом женились. Ее бабка меня корила: дай девке доучиться. Она же в академии училась, в Вологде.

 

Как справлялась наша героиня с ветеринарным образованием, сказать сложно, поскольку дети с Туфановым появлялись быстрее грибов – Алеша, Оксана, Юра, Валя, Ваня. Сам Павел выучился на водителя. Про жену он говорил так: «Мама у нас золото, всех обиходит...»

 

– Скотина своя, картошка своя. Молока хоть опейся, мясо частью продаем. В поле семьей работаем. Кто из детей умается, в борозде засыпает, – рассказывал Туфанов. – Раньше наша мама больше успевала... Она ведь за что ни возьмется – лучше меня. Идем удить, вся рыба ее. Золотые медали по лыжам с академии... Вот был в Вологде летом, видел – по улице девчонка идет в сарафане и шляпке. И так стало мне горько-завистно, почему у моей нет? Приехал домой и говорю – все, пошли покупать лучший сарафан и шляпку, иначе расстроюсь. 

 

– С деньгами, наверное, туго?

 

Туфанов нахмурился, почесал вихрастую голову и сказал:

 

– Если не пить, денег всегда хватает, – и добавил, словно оправдываясь, – я долго-то никогда не пью. И всегда по делу.

 

Малыши тем временем привыкли к гостям, и начался звон падающих чашек, ссоры, прыганье с дивана, хватание взрослых за рукава, рассказы о том, как вчера отелилась корова... Впустую работал телевизор и закипал чайник. По Туфанову дети ползали, как муравьи.

 

– Когда в доме тихо, – сказал он, – мне кажется, что я умер.

 

Хлопнула дверь в сенях. В комнату вошла мама Елена.

 

Не было в туфановской героине ничего выдающегося. Невысокая, русая, глаза серые, щеки красные с мороза, словно умытые снегом. В ее движениях чувствовалась та особенная, нерасплесканная тишина, что отличает беременную женщину. Она разговаривала с нами, но находилась не здесь. А дом изменился. Все, о чем щебетали дети, рассказывал Туфанов, и мог бы рассказать любой угол, погрязший в игрушках, горшках и кастрюлях, вдруг стало реальностью, приобрело полноту и легкость. И этого было так много, что можно было задохнуться от непонятной зависти к этой женщине. Она красиво брала на руки малышей, вытирала носы, доставала чашки, смеялась...

 

– Каждый год в огороде подковы находим на счастье. Уже 7 штук скопилось, – и она показала ржавые железки. – Сколько ж нам еще счастья?

 

А Туфанов добавил:

 

– Даже крохотная подкова есть. Видать, деды и жеребят ковали.

 

Из этого дома мы уезжали с подарками – берестяными туесками, домашней тушенкой и огромной банкой малинишного варенья.

 

После Усть-Ваги я подумал, что мы едем по незнакомой стране. Язык населявших ее людей я понимал, пейзажи где-то видел, но главного постичь не мог: откуда здесь столько нерастраченной силы, легкости, чистоты, домовитости, порядка? А тут еще невероятный Шенкурск….

 

Окончание

31.12.2008