Сейчас мне уже кажется, что этого не было. Не может быть таких мест, таких людей. В XXI веке немыслимо столь полное погружение куда-то в начало XIX столетия. Тут фотоаппарат не то что запретен (а он-таки часто запретен), но даже и не уместен. «Неловко как-то, – сказал мне Сергей Максимишин, – я же не папарацци». Все-таки – всегда с разрешения – он снимал. Наверное, есть места еще дальше в глубь жизни – где-нибудь в Австралии, в Юж­ной Америке, но эти-то часах в трех езды от Еревана, в горах между Ди­ли­жа­ном и Ванадзором, в селах Фиолетово и Лермонтово. А глав­ное – в этой Австралии ведь чужие. А эти – свои. Мои.

Мои дальше некуда. Русские молокане в Армении – это прошлое моей семьи. Я возил с собою фотографию своего прадеда Алексея Петровича Се­ме­нова и его жены Марии Иванов­ны, живших в Армении. По­ка­зывал молоканам, и они теплели, даже уг­рю­мый фиолетовский пре­свитер Ни­колай Ива­но­­­вич Суко­ви­цын. Не на­­столько, правда, потеплел, чтобы сфотографироваться. Но в собрание допустил, сказав: «Братья и сестры, у нас гость, Петр, его мать из наших».

Мать моя, действительно, выросла в молоканской семье. Наш пре­док, тамбовский помещик Иви­нский, увлекся идеями молокан, распустил крепостных, отказался от собственности и ушел в секту Семена Уклеина, сменив в его честь фамилию на Семенова. В 1830–1840 годы тамбовские молокане перебрались в Армению, как раз тогда занятую Россией. Там мой прадед жил в Еленов­ке – теперь это город Севан у одноименного озера. Оттуда его сын, мой дед Михаил, уехал в Туркмению, где родилась и выросла моя мать – но это уже другая история.

На обратной стороне прадедовской фотографии надпись:  «На память родным в Ас­хабад, 8 ав­густа 1894 года, Еле­новка. Снято 3 ок­тября 1889 года». Пыш­но­бо­ро­дый прадед с молодецкими усами – в длин­ном сюртуке-сибир­ке, прабабка в плат­ке и белом переднике. Чинные.

Молокане, возникшие в России во второй половине XVIII века, были чем-то вроде православного протестантства. Их самоназвание – духовные христиане. Слово «молокане», которое посторонние возводят к тому, что эта секта употребляет в пост молоко, – из Первого послания апостола Петра: «Как новорожденные младенцы, возлюбите чистое словесное молоко». Они сами – без посредников-церковников – читают и толкуют Писание. Общину возглавляет выборный пресвитер. Нет попов, нет церкви, нет икон, нет креста – как созданий не Божеских, а человеческих. Крест, к тому же – орудие врагов Христовых. Оттого молокане и не крестятся, и крестины называют «кстины». Крещение водой отрицается – отсыл к словам Иоанна Предтечи: «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною... будет крес­тить вас Духом Святым и огнем».

У молокан – несколько толков, подвидов, и сейчас в движении преобладают радикальные прыгуны, сильно потеснившие так называемых постоянных, более умеренных. Прыгуны – оттого, что «входя в дух» (в молитвенный экстаз), подпрыгивают, воздевая руки, и произносят нечто на неведомом языке. Это я видел на собраниях в Фиолетове – о чем позже.

Зажи­точ­ность у моло­кан всегда счи­талась добродетелью, они невероятно трудолюбивы и добросовестны, законопослушны и миролюбивы (в Фиолетове помнят лишь одно убийство: лет семь назад, в драке – умышленного же не было никогда). Наконец, они не пьют. Где еще есть компактно проживающие общины русских людей, триста лет непьющих? Моя мать, прошедшая фронт врачом-хирургом, умудрилась сохранить отвращение к алкоголю, отчего я много натерпелся в молодости.

Пресвитер прыгунов Николай Иванович – гладкий прямой пробор, глубоко посаженные внимательные глаза – считает, правда, что нынешние разболтались. «Как молодежь? – Да не очень. Балуются. – Попивают? – Да бывает. – А погуливают? – Да нет, даже пьяный к жене идет. – А как женятся? Родители договариваются? – Нет, родители только согласие дают, а так по любви». По любви-то, может, и по любви, но без общины, без воли пресвитера здесь не делается ничего серьезного.Читать дальше >>>