Новости партнеров




GEO приглашает

В День всех влюбленных, 14-го февраля, на экраны выходит серия итальянских короткометражек «Italian Best Shorts 2: любовь в Вечном городе». Семь романтических мелодрам и комедий об отношениях с миром, друг с другом и с самим собой


GEO рекомендует

Greenfield запускает коллекцию чайных капсул для машины Nespresso. Сорта черного, зеленого и травяного чая с фруктовыми нотками, вкусом лесной земляники или малины со сливками, или гранатом для индивидуального заваривания


Китеж-на-Енисее

текст: Александр Рохлин
Енисейск

Так бедна енисейская жизнь какими-либо событиями, что сядешь писать и не знаешь, о чем поведать миру, – жаловалась читателю «Си­­бир­ская газета» 10 июля 1891 года. – Приходится сообщать о том, что не приехал к нам прокурор Пушкин, потому как застрелился 23 июня вечером. И о том, что приезжал томский зубной врач г. Моралов. Хотел пробыть до 9 августа, но не понравился ему Енисейск, и он поспешил уехать. Вероятно, эта поспешность отразилась на его работе. Так мне говорили обращавшиеся к нему знакомые гг. Е. и С., что после его отъезда им пришлось буквально «положить зубы на полку» и хранить их лишь как память о г. Моралове».

Вот вопиющая несправедливость! Томскому дантисту с нудной фамилией Енисейск не понравился – и все же память о нем сохранилась благодаря тоскующему о «настоящих» новостях газетчику. А мне, как ни пыжься, в местные хроники не попасть. Слишком много народу приезжает теперь восхищаться этим восточносибирским городом с четырехсотлетней историей. Хотя поезда до Енисейска не ходят, добраться можно только по реке или на автобусе. Железную дорогу дотянули в советское время до ближайшего промышленного центра – Лесосибирска, а Енисейск так и остался в глуши, в 338 километрах к северу от Красноярска.

Кубометры и саженцы

Поезд Красноярск–Лесосибирск отправлялся в седьмом часу вечера. Оказалось, что я еду в компании ме­не­дже­ров-лесопромыш­лен­ни­ков. Двад­цать серьезных мужчин и одна женщина в брючном костюме. Все разговоры крутились вокруг древесины. Никто не пил. Мобильники звонили непрестанно. В полночь, пока стояли в Ачинске, женский голос требовал у некоей Аэлиты Геннадьевны инструкцию по лесовоспроизводству.

Только утром, подъезжая к конечной станции, я увидел человека, не имевшего отношения ни к лесопилкам, ни к стружкам, ни к кубометрам пиломатериала. Хотя из рюкзака у него торчали саженцы серебристого тополя. Попутчик оказался любознательным майором космических войск. Часть его расквартирована как раз в Енисейске. Я еще не сполз с полки, а он уже здоровался, предлагал чаю и интересовался, не из скинхедов ли я.

– Нет, не из скинхедов. С чего вы взяли?

– Первое, что в голову пришло, – сказал он и представился. – Олег Юрьевич Рыбченко, майор. Еду из отпуска с «малой родины».

– И где же ваша «малая родина»?

– В Киргизии, и еще немножко в Казахстане. Жизнь хорошо побросала. А вы в Енисейск следуете по церковным делам? – вдруг спросил майор.

– Я еду в Енисейск по частному делу. Город посмотреть.

– Вы не обижайтесь, что пристаю. Очень люблю угадывать, кто человек по профессии.

– Часто угадываете?

– Да никогда! – воскликнул майор. – Мне терпения не хватает. Вот ваши армейские ботинки увидел, подумал – скинхед. А потом – длинные волосы. Подумал, из церковников.

На перроне в Лесосибирске майор предложил сопроводить меня до Енисейска. Нам повезло: автобус уже ждал на площади. Сумки майора были забиты гостинцами с «малой родины», и он тут же подарил мне чекушку трехзвездочного казахского конь­яка. Я до сих пор любуюсь этикеткой со словом «коньяк» на казахском. Всю дорогу майор распространялся о лесопромышленных комбинатах, о берегах Енисея и о криминогенной обстановке в Енисейске. Затем попытался объяснить, где в городе гостиница. В предложенной карте, на удивление, не разобрался. И нарисовал от руки план-схему.

– А тополя вы в подарок везете? – спросил я на прощанье.

– Себе, – сказал майор. – Хочу высадить. Хотя они у нас здесь не приживаются. Уже в седьмой раз пытаюсь.

На том и расстались.

На купеческих дрожжах

Считается, что Енисейск был основан в 1619 году отрядом казаков во главе с боярским сыном Петром Албычевым и стрелецким сотником Черкасом Рукиным – естественно, как военная крепость на восточных рубежах России. В исторических справочниках город именуют «главными воротами» в Восточную Сибирь и «отцом сибирских городов». Основой его существования была пушнина. Но город знаменит не только битым зверем: отсюда снаряжались экспедиции землепроходцев – Семена Дежнева, Петра Бекетова, Василия Пояркова, Ерофея Хабарова, Андрея Дубенского.

До конца XVIII века Енисейск находился на пересечении водных и торговых путей, чем и объясняется его рост. Через него шли дороги на Тобольск и Москву, на Амур и в Китай. Каждый год, в августе, на ярмарку в Енисейске съезжались купцы из столицы, Казани, Красноярска, Иркутска и Кяхты. Здесь торговали голландскими колоколами и нитками, английским табаком, китайским шелком и чаем, восточной парчой и холстами. Сам Енисейск славился на всю Сибирь кузнецами, литейщиками, плотниками, судостроителями, каменщиками, резчиками по дереву, иконописцами. С 30-х годов XVIII века в городе начинается возведение каменных церквей и соборов. До октября 1917 года их построили тринадцать. По описаниям, панорама города с реки открывалась захватывающая. Приходится верить на слово: былой роскоши мы теперь лишены. До нашего времени дожили с разной степенью сохранности только шесть православных храмов, из них открыты для служб три. В конце XIX века в городе действовали также синагога и мечеть. Синагоги сейчас нет, а мечеть – пожалуйста.

Конечно, Енисейск сыграл важнейшую роль в освоении Сибири. После открытий, сделанных первопроходцами-казаками, настало время северных морских путешествий. Через город проходила Великая северная экспедиция под командованием Витуса Беринга. В разное время здесь останавливались братья Харитон и Дмитрий Лаптевы, Семен Челюскин, Федор Минин. А затем и швед Эрик Норденшельд, и англичанин Джозеф Виггинс, и русский адмирал Степан Макаров, и норвежец Фритьоф Нансен.

Вообще, этот город собрал в своей истории удивительный букет имен. Мало кто приезжал сюда добровольно, почти все – ссыльные. Но память о них почему-то не имеет привкуса каторги. Словно эти люди находили здесь не только страдание и одиночество, но и покой, и смысл.

Первая фигура – мятежный протопоп Аввакум – зимовал по дороге в Москву. За ним были декабристы Федор Шаховской, Павел Бобрищев-Пушкин, Михаил Фонвизин с женой Натальей Дмитриевной, последовавшей за мужем в числе первых одиннадцати «декабристок». Александр Иванович Якубович, друг поэта-декабриста Кондратия Рылеева, работал управляющим на местных золотых приисках и умер в енисейской больнице. В советское время кроме белогвардейских генералов, жены Александра Колчака, а также писателя Роберта Штильмарка, философа Густава Шпета и драматурга Николая Эрдмана самым знаменитым ссыльным был хирург и архиепископ Лука Войно-Ясенецкий.

И сам Енисейск давал стране выдающихся личностей. Как правило, они выходили из купцов, выбивались в люди своим умом и сноровкой. ХIХ столетие превратило Енисейск в столицу золотодобывающей отрасли Сибири. Отсюда появились достаток, положение, уверенность в своих силах и грандиозные планы здешних купеческих фамилий.

Те, о ком сохранилась память, были исключительно преданы своему городу. Это им, купцам, Енисейск обязан своей удивительной архитектурой – домами, гимназиями, биб­лиотеками, бесплатными лечебницами, метеорологической станцией, музеем, храмами, женскими училищами и даже амбарами, за которыми признается сегодня исключительная историческая ценность. А также устроением общественной жизни и возникновением регулярного судоходства на реке, первыми пароходами и проектами по соединению Енисея и Оби водным путем. А еще памятью – краеведческий музей в Енисейске открылся в 1880-х годах.

То, что кажется сегодня удивительным, для всех этих Баландиных, Кытмановых, Востротиных, Харченко и Фунтосовых было делом обыкновенным, самоочевидным. Ни в одном из сохранившихся исторических зданий гражданского назначения (а их в городе с 20-тысячным населением насчитывается 111) не увидишь никакой вычурности, самолюбования. Все практично, крепко, просто – «как у всех». А где же знаменитая купечес­кая разудалость, ухарство и прочая «островщина»? Не видать.

Не размахом, не древностью, не выдающейся красотой поражает Енисейск. Это город негромкий, легкий. Теплый, как баня на следующее утро, уютный, как буфет на бабушкиной кухне. Город-манок, не без хитринки, конечно, зато без претензий. Если не считать надежд на то, что ЮНЕСКО опомнится наконец и признает городом-памятником.

Город, который обрел собственное лицо, не стремясь к значительности. Кажется, что он живет исключительно сегодняшним днем. Даже растеряв в советское время половину храмов и не счесть сколько удивительных домов, дворов и усадеб, он плывет во времени, никому не предъявляя обид, словно пароход по Енисею – мирно и тихо, к далекому холодному океану. Со стороны может показаться, что он дремлет. Но это типичное туристическое заблуждение.

Город-лабаз

Мое первое личное открытие в Енисейске не имеет отношения к древностям и лишь отчасти касается архитектуры. На мой взгляд, это ключ к енисей­скому характеру.

На северной окраине старого города, за храмом Успения, если идти от шоссе к реке, стоит магазин. Одно­этажный, деревянный, добротный. Он виден пешеходу с горки и сразу же к себе притягивает. По всему фронтону вывеска – «Винно-Водочный». Ар­шин­ными буквами, старательно. Подобного вы не встретите ни в больших городах, ни тем более в столицах – там постоянно ретушируют действительность. Этот магазин выражает себя ясно, без ложного стыда. Как человек, абсолютно уверенный в себе. Вот город, вот великая река, а вот я – лабаз. Поэтому и притягивает к себе, даже когда без надобности.

Конечно, дело не в продукции, но ассортимент, скажу я вам, достоин вывески. Кажется, что попал в музей алкоголя. На деревянных этажерках от пола до потолка – ряды водок, наливок, портвейнов и прочих вин. География – от Сантьяго до Ке­ме­рово, от Сиднея до Иркутска. За кассой женщина с пронизывающим взглядом, перед ней – смиренный покупатель. Мужчина в пиджаке с галчачьим хвостом, шепотом просит чекушку, голосовые связки, похоже, надорваны или простужены.

К имевшемуся у меня хлебу, помидорам и копченому сыру я купил бутылку абаканского пива. Трапезничал прямо у кромки Енисея, наблюдая попеременно за течением великой реки и за банщиком из общественной бани, замыкающей ансамбль набережной. Баня стоит как раз напротив «Винно-Водочного». Время от времени выходил на крыльцо банщик с охапками старых веников и сжигал их во дворе.

Музей за окнами музея

В музее экскурсоводша с востор­женно-астма­тическим придыханием рас­сказывала об истории края, города, окрестностей, о кузнецах, железном промысле, о купцах и золоте. Потом остановилась у стойки в углу. На стойке – ассортимент хозяйственной лавочки начала ХХ века. Сколько раз в подобных музеях лицезрел я эти скорбные самовары, ухваты, жес­тяные банки, склянки и бутылочки. Коллекция потерь, милый сердцу хлам, декорация памяти. Но здесь они выглядели иначе.

Ведь в окна музея на вас смотрит улица из того же времени – дома, магазины, жестяные крыши, резные водостоки и печные трубы. Люди, идущие по тротуарам мимо кованых ставен, открывающие двери в библиотеки и магазины, покупающие цветы, дожидающиеся автобуса на деревянных остановках, и даже приглушенный уличный шум – все это мгновенно складывается в одну картинку без уточнения времени. Сквозь окно и через деревянную стойку город века девятнадцатого и двадцать первого шагает вам навстречу и без стука заходит в сердце.

Вы уже внутри картины, вы ее участник, обыватель. У вас своя скромная роль. Вы читаете газетные вырезки столетней давности, как новости этой недели. И от проезжающего за окном «ПАЗика» звякают на полках граненые рюмки. А этажом выше точно такое дежа вю при виде казачьего жилья. Железная кровать, горка подушек, сундук с бельем и буфет у стены, а за окном, на улице женщина снимает засовы со ставен магазина, торгующего канцелярскими товарами. И кажется несомненным, что она и есть хозяйка комнаты, в которой вы стоите, на втором этаже бывшего дома купца Захарова.

Здесь, что ни дом, то – лицо. Будь то купеческая усадьба или цветочная лавка, аптека или женская гимназия. Такая простая деталь: окна на каждом этаже – разной формы. Узкие, широкие, квадратные, полукруг­лые – «венецианские», высокие – от пола до потолка, маленькие, «слепые», как в баньке. И каждый раз – характер, образ. Все заставляет глаз задерживаться, цепляться, останавливаться и смотреть, слушать, что говорит тебе этот дом, не произнося ни слова. Прибавим балкончики, веранды, мезонины, чердаки, а также украшения – резных ангелов, крылатых чудищ, кирпичные узоры. Не упустим из виду толщину деревянных наличников, запираемых на сказочной мощи засовы... Каждый дом в Енисейске оживает еще до того, как познакомишься с его обитателями.

На улицах

Я ходил по улицам как оглушенный. Яблони-ранетки облетали под дождем, и лоскутки цветов устилали тротуары. Неоновое красное табло в доме напротив автостанции – дань хай-теку ХХ века – бегущей строкой сообщало о начале работы детского трудового лагеря и об открывшейся выставке павлинов. На дебаркадере, в енисейской заводи, девчонки, вооружившись банкой, ловили головастиков, а пацаны обмазывались глиной, купались в озерках в старом русле реки Мельничной и потом грелись у костра. Совершенно незаметно и естественно из восторженного наблюдателя я превращался в участника этой жизни. Те самые девчонки с банкой головастиков прикрывались мной, как щитом, от шайки пацанов. Трусили рядом, пока те шли мимо, а пацаны, подбрасывая камни в воздух, не решаясь запустить их в девчонок при взрослом, шипели вслед: «Ууу… пиявки! Попадитесь только!..»

Женщина упросила меня посторожить коляску (в которой вместо ребенка почивала тыква и капуста), пока она поднимется в поликлинику – купеческий особняк первой половины XIX века. Высоченное каменное крыльцо, старая замызганная дверь, сбитый порог и сразу за ним табличка: «Смотровой кабинет. Огнетушитель находится здесь». Женщина ушла за карточкой и пропала на полчаса, подарив мне законную возможность глазеть, как голубь фанфаронится перед голубицей на подоконнике позднего классицизма, как тарахтит в небе над Енисейском настоящий «кукурузник», или как два мужика катят на тележке свежевыкрашенную лодку по имени «Беда 17/13», или как рабочие красят деревянное крыльцо салона мобильной связи в яркий красный цвет. А перед салоном сидят неподвижные бабки и торгуют черемшой, пучок с ладонь – десять рублей. Или как старовер с рыжей бородой ведет по улице свою беременную жену, словно их только что доставили из тайги на вертолете рожать в енисейскую больницу.

Кв. No 1

Самому старому деревянному дому Енисейска 150 лет. Он стоит на Большой (ныне Ленина) улице под номером 80 в ряду прочих одноэтажных домов. Я пришел сюда как обыкновенный турист с картой достопримечательностей – поглазеть на стены, окна со ставнями, на резных ангелов по всему фронтону. Пока шел, зыркая по сторонам и сворачивая шею на особняки, колонны и балкончики, заметил, что прохожие наблюдают за мной и смеются. Здесь до сих пор воспринимают туристов как слегка тронутых граждан. Зачем восторгаться обыденным?.. Дом как дом. На третий день привыкаешь чувствовать, как ты тщедушен перед бревенчатыми стенами в сто лет, кирпичной кладкой с узорами, словно на кружевах, и скобами для засовов с кулак толщиной.

Во дворе, на скамейке стояли старые яловые сапоги и лежала пудовая гиря. И тут же, рядом – кресло-ка­чал­ка. Новая, из светлого дерева, еще пахнет лаком. Похоже, праправнучка особняка. Та же крепость и красота, только легкости больше по молодости лет. На двери дома красовалась табличка, написанная шрифтом довоенных лет: «Кв. No 1. Комогорцев Г. Н. и его семья».

Енисейск – город волшебной лег­кос­ти. Не успел я помечтать о встрече с «кв. No 1» и ее обитателями, как дверь распахнулась и на пороге появился хозяин. Высокий седой старик.

– Здравствуйте, – опешил я.

– Здравствуйте, – ответил старик, ничуть не удивившись.

– Простите, что без приглашения. Очень хотелось самый старый дом в городе посмотреть.

– Смотрите, пожалуйста, – сказал старик, спустился с крыльца и пошел к сараю в глубине двора. Упустить обитателя внезапно ожившей древности я не мог себе позволить.

– А вы и есть Комогор­цев Г. Н.?

– Он самый, Геннадий Никитович.

– И давно вы здесь живете?

– Больше двадцати лет.

Тем временем мы подошли к вросшему в землю бревенчатому сарайчику. Вместо привычных окошек в стены были аккуратно врезаны два корабельных иллюминатора. А внутри, за одной из дверей, оказалась столярная мастерская. Верстаки, инструменты, множество карандашей, бумаги, линейки и планшеты, старые, заляпанные краской и лаком лавки, свежеструганные табуретки, спинки кресел и остовы буфетов. И запах – стружек, клея, сохнущих досок. Кажется, что зашел в мультфильм о чеховской Каштанке и ее хозяине, столяре Луке Александровиче.

– Вы все это делаете? – лепетал я.

– А кто ж? – удивился Комогорцев. – Кто-то тополя в огороде сажает, кто-то помидоры выращивает, а я вот – мебель делаю. Увлечение мое такое.

– Геннадий Никитович, а можно к вам в гости напроситься?

– Конечно можно, – ответил старик. – Раз уж человек с улицы зашел, я похвастаюсь… Ведь все из чистого кедра сделано.

Дом состоял из нескольких проходных комнат, больших и маленьких, и еще из множества закутков, углов и ниш. По первости можно было запутаться, коридоры и комнаты проникали друг в друга, раздваивались или вдруг упирались в глухие стены. Или старую до потолка голландскую печь. На диване возле печи лежала хозяйка дома. Приболела и с постели не вставала, улыбалась моим ахам, охам и присвистываниям.

Дом много раз перестраивался. Смежные комнаты изолировали, закрашивали, оклеивали обоями, заставляли мебелью. Но комнаты, сами по себе, оставались высокими, светлыми, словно бальные залы или богатые магазины. И повсюду в «кв. No 1» жили книжные и платяные шкафы, кресла, полки, трюмо, сундуки, столы и комоды, сделанные вручную Комогорцевым из теплого кедра.

– Все заставил, – говорил хозяин. – Угла свободного не найдешь. Ставить новое некуда. А продать не получается. Жилки нет.

– Если столярничать – только увлечение, то чем же вы живете?

– Я капитаном на Енисее отходил четверть века, – сказал старик и выкатил на обозрение миниатюрный журнальный столик с рулевым колесом, деревянной цепью и якорем. – Так, забава на память о пароходстве… Народ часто с улицы заходит полюбоваться. Капитан-столяр.

В позапрошлом году приезжала к ним родственница первого хозяина дома. Из Германии, кажется. Присели за кедровый стол, выпили, пельменей поели. Растормошило ее, вспоминает капитан, как пошла она сыпать фамилиями Фунтосовых да Дементьевых…

Словно о соседях говорила, что через дорогу до сих пор живут.

Шумы и шорохи

Дом мещанской жены Павлы Ми­хай­ловны Борзецовой, богадельня Ма­ра­мыгина, усадьба Алтынба­евых, дом Безъязыкова, дом городничего Ев­сеева, читальня Баландина, дом крестьянина Пи­га­со­ва, усадьба врача Бурмакина, дом священника Тыжнова, пакга­уз Бо­род­ки­на, амбар купца Ши­рокова и дом Аб­ра­ма Лей­бовича Тонконогова… Все эти особняки, магазины и здания, а вместе с ними веранды, мезонины и чердаки, водостоки, карнизы и жестяные крыши с петухами над печными трубами, все это складывало Енисейск в одну картинку, словно мозаичные стеклышки. Ни один дом не оставался гол или пуст. В том смысле, что историческая ценность здания не мешала по-прежнему использовать его в быту. И это странным образом не убивало, не выхолащивало дыхания времени.

В старинной «пушкинской» усадьбе – приемная прокуратуры. В доме городничего – поликлиника, в народной лечебнице из резного кирпича – аптека, в крестьянской избе – фотосалон, в читальне Баландина – культурный центр. И в каждой бывшей лавке – лавка современная. Сотни раз перекрашенные грубой краской стены, потолки в мотках старой электропроводки, вздыбленный пол, рваные куски линолеума, а снаружи облупленная краска, трава и деревья в щелях, пожухлые крыши – все эти постсоветские безобразия могли ранить иной тонкий эстетический вкус. Но только до тех пор, пока не поймешь, что скорее всего именно так и выглядели лавки 150 лет назад.

Самый скромный, не претендующий на право быть заметным быт – привычки человека, его умение окружать себя ненужными вещами, весь многослойный уклад жизни – меняется медленнее, чем разрушаются сто­летние дома или один политический строй приходит на смену другому. Жизнь, кажется, побеждает не громкими идеями, вихрем событий и не кровью столкновений. А какой-то ме­лочью, незначительной интонацией. И когда я слышу, как в коридоре баландинского торгового дома две женщины – ­продавщицы женского белья и стирального порошка – обсуждают поведение до­чери, к которой ушел женатый мужик, оставив прежнюю семью с тремя детьми, как они зевают, скучают и словно спят на ходу, я чувствую ясно, в чем именно красота Енисейска.

Чем заполнен этот маленький город до краев – настоящим мгновением, скрипом половиц, тиканьем часов в мастерской, шагами любопытных мамаш с детьми, хлопаньем дверей в соседнем книжном магазине, шепотом серебристых тополей в саду, банками головастиков, спрятанными за дебаркадером, и, конечно, течением великой реки. Чье величие, если честно, и не разглядеть за тишиной воды и пологостью берегов.

11.05.2011