Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

Korean Air названа лучшей авиакомпанией  для бизнес-путешественников по версии Russian Business Travel & Mice Award. Крупнейший южнокорейский авиаперевозчик выполняет рейсы в Москву, Санкт-Петербург, Иркутск и Владивосток


По следам рыбного обоза 2

текст: Александр Рохлин
Свято-Никульский монастырь

Шенкурск – главный культурный центр, увиденный нами на М-8. У шести тысяч шенкурцев кроме краеведческого музея есть музыкальная школа, где большинство педагогов с консерваторским образованием, художественная школа, которой позавидуют столичные, мастерская шенкурской росписи, лоскутного шитья, детский кукольный и драматический театры и взрослый «народный».

А с виду – обычный северный купеческий город. Двухэтажные дома, деревянные тротуары, дворы с рябинами, на крылечках белье, ночные фонари и к вечеру тени по стенам. От Советов в наследство городу остались два разрушенных собора, котельная на угле, кинотеатр «Победа» и торговый центр. И еще отсутствие водопровода, отчего по выходным шенкурцы выходят полоскать белье на реку. Вырубленная во льду полынья защищена от ветра забором. Поперек лежит деревянная лага, чтобы в воду не скользнуть. Идут семьи по улицам (мамы, папы, дети, собаки), тащат санки, а на них корзины из бересты – с бельем.

– А ваши жены привыкли в ваннах булькаться, – сказала мне рыжая горожанка. – Но вы им не пеняйте. У нас пообвыклись бы. Нужда подопрет – так не задумаешься. А потом и расстраиваться уж глупо…

В этот момент я вдруг представил себе, как по реке мимо нас медленно проходит ломоносовский рыбный обоз. Много ли изменилось за 276 лет? Шли люди, скрипели полозья по снегу, солнце играло на льду. Поравнялись с бабами, поглазели друг на друга, перекинулись словом и ушли дальше. Ломоносов, кстати, больше никогда не возвращался на родину.

Что мы видели? При въезде в Шенкурск на двери магазина красовалось объявление о беседе приехавшего из Архангельска настоятеля храма. Тема – «Нравственное состояние общества». На афише кинотеатра «Победа» – извещение о меховой ярмарке и концерте в честь каких-то профсоюзов. В библиотеке – репетиция детского театра, ставили спектакль по пьесе Шергина «Волшебное кольцо». А в храме службы не было – священник заболел. Но и без него в единственном открытом приделе собрались человек сто пятьдесят. Слушали пономаря. Тот читал все подряд: молитвенные правила, отрывки из акафистов, псалмы и наудачу выбранные кондаки. Его слушали в такой благоговейной тишине, что никакому московскому храму не снилась.

Потом мы зашли в художественную школу. Мальчики-девочки рисовали натюрморты из самоваров с виноградом, а в классе лоскутного
шитья две женщины строчили на машинках. Одна рассказывала:

– Дочке дали задание: от слова «пароход» придумать производные. И она: «пароходный, пароходить»…

– Дак нет такого слова «пароходить»! – удивлялась другая.

– А что тут выдумаешь?

Мы обошли центр Шенкурска и остановились у входа в музыкальную школу. Солнце заваливалось на левый берег Ваги. В дверях магазина сидела рыжая собака и смотрела на нас. В классах, за спиной, приглушенно звучал рояль – фа-минорная фуга Баха.

И тут я понял, что это всего-навсего другая Россия. Россия, которая не выглядит несчастной и бедной. Мы приехали с юга, с земли, где всегда – тяжело, убого и безнадежно. А здесь легко, спокойно, крепко, и во всем здравый смысл – кроме отсутствия водопровода.

Город Шенкурск призывал любить себя легко и тихо за то, что здесь рождается много детей, они рисуют виноград и самовары, плетут из бересты, придумывают глагол «пароходить», самозабвенно играют в спектаклях, учатся в консерваториях и академиях и не бросают свой город. За то, что солнце перекатывается через Вагу под звуки Баха. За радость одного мгновения, пережитого на углу маленькой улицы маленького города.

Ломоносов принес в Москву весть о Севере. Благодаря ему, страна должна была узнать об иной жизни – в тишине, труде и достатке. И она сохранена в шенкурсках, устьвагах, холмогорах и вельсках...

 

Через 150 км мы въехали в этот самый Вельск и открыли окно в иной мир. Им служит планетарий, единственный на всю Архангельскую область. Здание выбрали удачно – бывший городской собор. В отличие от Емецка, здесь не макаронная фабрика, а Дом культуры с танцзалом, кафе и комнатой смеха. Окном в поднебесье вельчане почти не интересуются, везде тишина и пыль. И никто не помнит, сколько лет «небесному» учреждению – кроме его хранительницы Неонеллы Павлиновны Панюшевой, тихой женщины в красном свитере.

Шаткие стулья, тяжелые шторы на окнах, железный одноногий проектор – ровесник первого советского спутника и купол, похожий на капюшон пяти метров в диаметре. Мы были единственными зрителями. Лампы погасли, узенькая полоска света в двери блестела, как иголка.

– Планетарий еще не нагрелся, – загадочно молвила Неонелла Павлиновна из-за шторы.

И все же на «небе» зажглись звезды. В каком-то детском оцепенении под треск лампы проектора мы выслушали лекцию о Большой Медведице, Кассиопее, Персее и Тельце. Время от времени по планетам пробегала световая указка Панюшевой. У меня болела от напряжения шея. Наконец, голос лектора на пленке произнес:

– Вот вы и посмотрели на звезды, видимые в небе Советского Союза.

Зажегся свет, волшебство кончилось.

– А вы, Неонелла Павлиновна, сами на звезды смотрите? – спросил я

– Когда текст учила,– тихо сказала хранительница. – На улице останавливалась и наблюдала. Принимали за сумасшедшую.

– А сейчас?

– Нет, – Панюшева грустно улыбнулась. – Тридцать лет тружусь, а там... – Она подняла глаза вверх, – ничего не меняется.

Мы спустились с неба на улицу и встретили звезду районного масштаба – сорокалетнего крестьянина Александра Васильевича Бородулина. Что лукавить, мы о нем читали. В рекламных проспектах о Вельске говорится, что его хозяйство самое успешное в районе, и даже в лихолетье перестройки не снижало надоев и поголовья скота. У Бородулина два высших образования – сельхозинститут и университет менеджеров в Балашихе. Мечтает о полной автоматизации животноводческого комплекса.

Продвинутый крестьянин привез нас в село Судромский погост, накормил, напоил, баню истопил...

– И все бросились землю разбирать, – вспоминал Александр Васильевич недавнее прошлое. – И скот, и пахоты, и луга... Набрали, а справиться не смогли. Жилы не те. Всего два фермера объявились, три года мучились. Потом народ поумнел, понял: поодиночке не выжить. Сейчас у нас 450 пайщиков, долевая собственность. И мой пай не самый большой. Меня, кстати, выбрали председателем в один день с Бушем в Америке. Еще думал, может позвонить ему, поздравить? Я людям сразу сказал: если разделятся, руководить не буду. Поверили. Живем за счет молока. Картошку садим. Продукцию в Северодвинске реализуем. Недавно два трактора купили по 15 тысяч у. е. и три новых кормосдаточных конвейера. Живем потихоньку.

– А с пьянством как?

– Если поймаю – казню на месте! Или 1000 рублей штрафа. Сначала возмущались, теперь привыкли.

– Достатку завидуют?

– А я не выделяюсь. Зачем людей дразнить? У меня и дом не больше соседского. А в отпуск еду, не болтаю, что на Красное море. Я тут в Воронежской области был в гостях у директора колхоза. Мощное хозяйство, ничего не скажешь, все по уму. А директор – царек. Ходит барином, командует как холопами. У нас на севере это невозможно. Народ иной...

 

Мы вернулись в Вельск. В центре города на Комсомольской улице живет человек редкой и загадочной для уездного города профессии – психотерапевт. Дом психотерапевта – богатый, обшитый дорогой вагонкой и украшенный рекламной табличкой – стоит среди вельских двухэтажек, как осажденная крепость. Мы три раза пытались попасть на прием. Но стоило приблизиться к калитке на пятнадцать метров, как во дворе начинала мигать лампочка, включалась сирена, и собаки поднимали лай. Затем открывалась форточка и женский голос возвещал:

– Приема не будет! А природой родного края занимается Мамедов! И Василина-целительница!

И форточка захлопывалась.

Чем дальше на юг, тем меньше следов Ломоносова. В Архангельской области известны все его остановки, сохранились легенды. Но стоит въехать на Вологодчину, и память о просветителе тускнеет. В Верховажье нам встретился последний памятный знак – камень с табличкой: «Здесь шел великий русский ученый…»

А дальше пусто. Одни аллюзии. Например, в Вологде за остановку на мосту нас оштрафовал инспектор ГИБДД Дорофеев. По версии холмогорцев, Дорофеев – это фамилия Ломоносова. Выписывая квитанцию, инспектор оправдывался: «Простите, ребята. Начальник мимо проезжал, велел вас наказать...

В Грязовец приехали уже в оттепель. Город картинно соответствовал своему названию. На тротуарах лежали мокрые мятые сугробы. По ним бегали беспризорные псы. В заведении «восточной кухни» сидел у окна печальный мужчина в мокром пальто с барашковым воротником и ел свекольник.

Мы подсели к нему за столик. Мужчина тут же, словно ждал, произнес:

– Душа болит…

В глазах у него блеснули слезы.

– Что случилось? – спросил я.

– Хочу объехать все вологодские храмы, – сказал печальный мужчина. – На лошади.

– Почему на лошади? – спросил я, но «печальник» опрокинул рюмку водки и вопрос пропустил.

– А креститесь вы неправильно, – просипел он. – Когда на левое плечо кланяетесь, ломаете крест. Значит, сатане предпочтение отдаете… – И знаток крестного знамения опять заплакал: – Меня монастырь ждет!

Кажется, он ждал от нас реакции на каждую свою реплику. Официантка принесла поднос с горячим. Он проводил ее затуманенным взглядом и добавил с тоской:

– Выше колен мне на женщин смотреть запрещено. Пойду лучше песню спою.

Он подошел к телевизору с караоке, выбрал песню и затянул громко и фальшиво: «Поросло травой место наших встреч...»

Когда на экране возникала девица в купальнике, он отворачивался. Пока он пел, за столик подсел спортивного вида человек с вытянутым лицом и спросил:

– Антиквариатом интересуетесь?

– С чего вы взяли?

– Я хозяин этого кафе. Женщины на кухне сказали, вы про маленький самовар спрашивали. 

 

Так мы познакомились с самым ярким грязовецким жителем Владимиром Николаевичем Константиновым. Ему пятьдесят лет, и по местным меркам он состоятельный и успешный человек. Огромный двухэтажный дом, кафе, баня и заложенный в центре Грязовца фундамент под бизнес-центр – все это его. Дом похож на театр, вернее, на то место за сценой, где хранят декорации к спектаклям из разных времен. Старая купеческая мебель и советские диваны, дворянские буфеты и современные кухонные ящики, иконы, самовары, картины, граммофоны и плазменный телевизор в полстены, венские стулья и пластиковые окна. Дом тесно заселен вещами из ушедших времен. Большинству безделушек не менее 70–100 лет. А жизнь их хозяина – слепок российской жизни за последние полвека.

Его отец работал в торгсине. Принимал-скупал предметы старины. Дом Константиновых всегда был полон антиквариата, настоящего и не очень. Сам Владимир Николаевич учился на преподавателя математики в Вологодском педагогическом институте, но увлекся «коллекционированием». За что получил первый срок на пятом курсе. Отсидел три года и уехал на север, служил на судоверфи диспетчером. Вернулся с началом перестройки и занялся бизнесом. А какой может быть бизнес в Грязовце? Клюква.

Константинов у населения скупал ягоду и грибы, отвозил в Москву. Две тонны ягоды в начале 1990-х стоили 100 тысяч рублей – 300% прибыли. Десятки раз его грабили на пути из Москвы в Вологду, десятки раз он уходил от погонь, пуль и бандитских оброков. Поднявшись на «тихой охоте», выкупил проданный родительский дом и устроил кафе. По привычке собирал предметы старины и перепродавал московским антикварам-барыгам. Потом открыл банный комплекс «Мой Додыр» с баром и дискотекой, а недавно выкупил у мэрии место под строительство бизнес-центра. Почему не «Торговые ряды»? Не «Гостиный двор»? «Бизнес-центр» звучит солиднее.

По первому впечатлению, Константинов – человек колючий, цепкий и осторожный. Пушистых да беленьких в российском бизнесе и не бывает. Уж не знаю, чем мы его растормошили на откровенный разговор. А маленький трехлитровый самовар я у него все же купил. Он, правда, как выяснилось, протекает – но это уже закон жанра: москвичей грех не провести.

Детей у Владимира Николевича пятеро – старший сын, три дочери и младший. В доме живет дикая лесная кошка. Одно время держали волка, но отпустили на волю. Константиновы часто ездят в Москву на театральные и концертные премь-еры, на футбольные матчи сборной России. Два раза в год отец вывозит семейство на отдых за границу. Причем удачно: в Шарм-эль-Шейх попали во время войны в Ираке, в Таиланд – после цунами. Все туристы бежали, а вологодский клюквенный магнат приезжал. Благодарные хозяева отелей селили его даром в президентских покоях.

С детьми Владимир Николаевич строг. Считает, что платить за обучение стыдно и глупо. Младшие Константиновы поступают в вузы на общих основаниях, рассчитывая только на свои силы. Старшая дочь учится в Вологде на зоотехника. Потом три года отработает в колхозе, наберется опыта – и тогда отец приобретет ей место в городе для частной ветеринарной практики. Он так решил. Но самая интересная история – со старшим сыном. Тот отучился год в Вологодском пединституте на одни пятерки.

– Потом с ним беда приключилась, – рассказал Константинов. – Влюбился. Пришел денег просить, чтобы в Мурманске учиться, где его пассия живет. Денег я ему, конечно, не дал.

– И что?

– Пешком ушел.

– Пешком?! – подскочил я. – Сына вашего случайно не Михаилом зовут?

– Максимом.

– Жаль. А впрочем, неважно. Все равно ломоносовская история. Не получить денег и уйти учиться пешком за две тысячи километров... А сейчас он где?

– То есть как где? В Мурманске. В институте бизнеса и экономики. Учится и работает. Дочерям наследство оставлю, а сыновья пусть сами зарабатывают...

– Не такой уж он и железный, – вдруг вмешалась молчавшая до сих пор жена Светлана. – Когда Максим ушел, он за ним пошел на трассу, сердце-то отцовское не выдержало. А мальчика и след простыл.

Константинов промолчал, отвел глаза…

Ушел, исчез и Ломоносов. На какое-то мгновение нам показалось, что дух его был совсем рядом с нами. Но мы покинули Грязовец – и Русский Север закончился. Все изменилось. Деревни по сторонам дороги замелькали бедные, неказистые. До самой Москвы больше ничто не напоминало нам о Михайле Васильевиче Ломоносове.

Миновали Ярославль, въехали в Ростов. В какой-то момент я почувствовал, что наше путешествие по стопам Ломоносова закончится именно здесь. До столицы двести верст, но города на этом отрезке пути – это уже совсем другая история.

Ночевали в Ростовском кремле, в бывших митрополичьих палатах. Туристы разошлись, кремль закрыли. Только крепостные стены, храмы, колокольни, маленький архиерейский садик, пруд, закрытый снегом. И ни души.

По легенде, Ломоносов плакал, когда спустя три недели прибыл с обозом в Москву. По молодости лет наверняка было страшно одному в огромном городе. Но ведь он выходил с отцом в Белое море, а там страшнее. Он прошагал пол-России с севера на юг. Многим людям и сегодня на это не хватает целой жизни. Рано или поздно наступает момент, когда путешественника переполняет все, что он увидел. Все мимолетные мысли и впечатления сгорают. И наступает момент истины.

Мы проехали от Москвы до родины Ломоносова и назад за двенадцать дней. Ростов был последней остановкой на нашем пути домой. За каменными стенами Ростовского кремля стоят здания и храмы, которым по 400–500 лет. Удивительно, что язык людей, строивших их, до сих пор близок и понятен. И абсолютно современен. Время оделось в камень, но не перестало течь и открываться, словно калитка в архиерейский сад.

В какой-то момент я оказался совершенно один на Соборной площади. За пятнадцать минут ни один человек не прошел мимо, ни одна птица не пролетела. В такие моменты думаешь, что на земле из людей остался только ты. Хотя за углом преспокойно стоят два сторожа и щелкают семечки на каменные плиты XVII века. Но не суть...

Я пережил странную вещь. Вдруг почувствовал, что все вокруг меня – живое. Абсолютно все: Успенский собор, палаты, звонницы, кресты на куполах, флюгеры с оленями и львами, фонари, подклети, паперти, кованые двери. Это след моих предков. Это – они сами. Воплощение их жизни, стремлений, радости, печалей и надежд. Все перегорело во Времени, а это – осталось. В каждом камне под ногами текла жизнь, и мне казалось, что я вижу ее насквозь, как бабочку. Не отдельные мгновения, а всю сразу – от зарождения до смерти, где сама смерть была новым рождением.

Мы шли за Ломоносовым спустя 276 лет, но, казалось, ни время, ни пространство нас никогда не разделяли. Он ушел несколько минут назад, чуть слышно хлопнула калитка. Стоит позвать – и он вернется. Но делать этого не надо, чтобы не разрушать волшебства.

Мы ехали и никуда не двигались, мы открывали города, в которых уже когда-то жили, мы встречали людей, с которыми никогда не расставались. И время было рекой, которая текла не с севера на юг и не из прошлого в будущее, а вокруг нас.

Первые два дня в Москве Ломоносов жил в общевнях Китай-города, а потом пришел в Заиконоспасский монастырь на Никольской улице, где находилась Славяно-греко-латинская академия. Холмогорский обоз выгрузил рыбу и давно уже плелся назад на север. А для Михайлы Васильевича начиналась другая жизнь.

11.05.2011
Теги:
Связанные по тегам статьи: