Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


На Тихонькой станции сойду?

текст: Александр Рохлин
Биробиждан

Каждый день в 11 часов утра на станцию Биробиджан прибывает поезд Владивосток–Москва. Вагоны открываются, и с подножек гроздьями сыплются интуристы. На цоколе здания «Биробиджан» написано на двух языках – русском и идиш. Это вызывает у иностранцев законный интерес. По всему Транссибу, кроме красот природы, паровозов со звездами и деревенек с покосившимися баньками «а ля рюс», запечатлевать по большому счету нечего. А здесь – посреди тайги – Ветхий завет, Иерусалим, дыхание истории. Иностранцы в восторге. Они торопятся. Стоянка поезда пять минут. Во всех областных центрах между Москвой и Владивостоком составы стоят не менее двадцати минут. А в еврейской столице не задерживаются. Почему?

Следом прибывает пригородный «Ерофей Павлович» из Хабаровска. На перрон выходит группа товарищей, похожих на переселенцев. Это китайцы. Взвалив на себя тюки и сумки, они растерянно озираются на площади с мраморной менорой-семисвечником в фонтане, памятником Тевье-молочнику и продуктовым магазином «Цимес». Выглядят китайцы испуганными. У них свои заботы…

Тихонькая. Еврейское счастье

Все начиналось со станции с названием Тихонькая. Это стоит запомнить, здесь ключ к характеру Би-ро-би-джа-на. Тихонькая появилась в 1912 году с открытием сквозного движения по Транссибу. Названа была якобы по фамилии охотника, жившего у сопки. До переименования просуществовала чуть больше 15 лет. От нее 170 км до Хабаровска и 7800 до Москвы. Привокзальная площадь – одно из любимых мест отдыха горожан. Разноцветная брусчатка, скамейки, фонтан с вышеупомянутой менорой, зажигаемой в шабат. Памятник: лошадь, телега, в телеге сидит мужчина в картузе, за его спиной огромный бидон и женщина в платке. По пятницам и субботам биробиджанские новобрачные «кормят» лошадь – запихивают под узду пучок цветов. Всякий приезжающий, сколько нибудь знакомый с еврейской тематикой, принимает медного мужчину на телеге за Тевье-молочника. И ошибается. Это памятник не герою Шолом-Алейхема, а безымянному переселенцу без национальных признаков. И за спиной у него не молочный бидон, а самовар с отломанным краником.

Как получилось, что гиблое место с влажным климатом, гнусом, комарами, разливами рек и снегопадами в мае, стало средоточием жизни тысяч советских и несоветских евреев? Что их сюда занесло? И главное – почему они здесь оставались? Об этом спрашиваешь себя, читая воспоминания первостроителей. Скольких мук стоила жизнь здесь… Вопрос, честно говоря, так и остается без ответа.

Местный поэт написал: «Как мы далеки от Иордана. Незаметны для планеты всей. Всем известно, что к Биробиджану предков притащил не Моисей». И правда, эту землю обетованную искали отнюдь не сорок лет. После гражданской войны для решения давно назревшего вопроса о земле для евреев был создан специальный орган – Комитет по землеустройству еврейских трудящихся, КомЗЕТ. Требовалось срочно образовать автономию. Иными словами дать евреям государственность в границах Советского Союза. Место искали в Крыму, в Псковской области, на Ставрополье, под Смоленском и на Украине. Эти варианты КомЗЕТ не устроили из-за неизбежности столк-новения с интересами местного населения. И тогда на поиски новых земель на Дальнем Востоке был отправлен профессор-агроном Борис Львович Брук. Экспедиция длилась целый год. В 1928 году Брук написал, что найдены пригодные для ведения сельского хозяйства земли между реками Бира и Биджан в Приамурье.

Кинули клич – и желающие отправились осваивать новые земли. В 1934-м году появилась Еврейская автономная область в составе Ха-ба-ров-ского края. Впервые пос-ле разрушения Второго Храма в Иерусалиме, полной оккупации римлянами в 70 году и рассеяния была воссоздана еврейская государственность. В СССР.

За пять лет с 1928-го по 1933 год сюда приехали 22 тысячи евреев. Много это или мало? В СССР их тогда было 2,2 млн. На первых порах в Биробиджан ехали воодушевленные евреи со всего света. Американские «братья» выделяли деньги на создание артелей и колхозов. Но очень многие (примерно половина), не выдержав испытаний, вернулись.

Их можно понять. Условия были нечеловеческие. Из бедных мес-течек Украины и Белоруссии ехали портные, часовщики, торговцы и мебельщики. А приходилось рубить лес, корчевать пни, возделывать землю и строить дома. Так или иначе Биробиджан рос: новые улицы, магазины, школы, Дом культуры, драмтеатр, швейная фабрика и тракторный завод. В Великую Отечественную на фронт ушли 11 тысяч биробиджанцев. 7 тысяч домой не вернулись.

После первой, еврейской, волны население росло за счет переселенцев других национальностей. Впрочем, всегда считалось, что в Биробиджане каждый четвертый житель еврей. Сейчас в области живут 200 тыс. человек, из них в столице – 78 тыс. Евреев после всех войн, репрессий, чисток и волн эмиграции осталось не больше пяти тысяч.

Остается добавить, что Израиль обрел государственный статус на 14 лет позже ЕАО.

Китайские подарки

Увы, еврейский быт, каким его рисует наша литература, канул в вечность.

Первое разочарование, как я и говорил, памятник не Тевье-молочнику на Театральной площади. Так мало того – безвестных переселенцев с самоваром соорудили китайцы. Подарок Биробиджану от админист-рации приграничного китайского уезда. Спасибо, конечно, но, как рассказал один из авторов памятника, художник Владислав Цап, китайцы несколько переусердствовали, в результате исказив историческую правду в отношении лошади. Им заказывали клячу, какие и были у настоящих переселенцев. Китайцы отлили орловского тяжеловеса, считая, что настоящий памятник должен быть мощным и впечатляющим.

Город Биробиджан тих, чист и безмятежен. Ничего еврейского не видно. Ни в постройках, ни в лицах горожан. Отчего впадаешь в легкое уныние. По четырем центральным улицам с трех-пятиэтажками, снуют ПАЗики и корейские автобусы, на которых конечные пункты маршрута написаны тоже по-корейски. Никакого геополитического подтекста нет, просто при покупке почему-то решили таблички не вынимать.

За улицей имени 60-летия Октября, на которой расположены государственые учреждения, начинается река Бира. Что бросается в глаза, так это обилие магазинов текстиля, женского белья, парикмахерских, ювелирных салонов и нотариальных контор. Все первые этажи зданий разделены между этими заведениями.

Город очень зеленый. Тополь, корейский дуб, ясень, амурский бархат, манчжурский орех и кедровая сосна – вот символы Биробиджана. Большинство этих деревьев – ровесники города. Перед мэрией разбит маленький тенистый парк. В нем путешественника встречает чудовищная бетонная композиция – руки, растущие из земли, а в ладонях земной шар с подтеками ржавчины. Советское наследие? Отнюдь. Очередной подарок китайского города Хоган.

Благостную, на китайский вкус, картину довершают гипсовые пингвины и медведи вокруг монумента.

На скамеечках сидят молодые мамаши с колясками. Я интересуюсь:

– А где краеведческий музей?

– Здесь недалеко, – отвечают мамаши. – За парк – и там уже рядом, не доходя синагоги…

Синагога! Вот куда нужно идти приличному человеку в этом городе.

Дядя Лева Тойтман

Рано или поздно любой человек, приехавший в Биробиджан, попадает к Льву Григорьевичу Тойтману. Это легендарная личность, центр притяжения, старый еврейский начальник.

Тойтман – не раввин. Он возглавляет местную еврейскую общину. Ему 81 год. Чрезвычайно крепкий и энергичный старик. Жизнь переполняет его. Он подвижный, шумный и общительный. Время не имеет над ним никакой власти.

– Китайцы нас любят, – с удовольствием отвечает Тойтман на мой вопрос о китайских дарах городу. Кроме уже описанных монументов Биробиджан одарили памятником Шолом-Алейхему, фигурками муз и еврейского скрипача на площади перед филармонией. Даже арон кодеш – шкаф для хранения свитков Торы в синагоге – тоже соорудили китайцы. Они же строят в Биробиджане жилые дома, выкладывают плиткой тротуары. Нигде больше на Дальнем Востоке не встретишь столь открытого и массированного участия китайцев в росийской жизни.

– А все почему?! – риторически восклицает Лев Григорьевич. – Потому что евреи – умные. С нами выгодно иметь дело. Так ведь и в истории было. Соображающие правители во все времена ставили евреев советниками. А сейчас у Китая как раз такие правители. И потом, в Поднебесной никогда не было антисемитских выступлений…

Я понимаю, что китайско-еврейская любовь в Биробиджане сейчас переживает медовый месяц. Спорить со Львом Григорьевичем об истинных интересах соседей по Амуру бесполезно.

Тойтман родом из Одессы. В 1933?м его отца сослали в Амурскую область, город Свободный. Через год мать вышла замуж вторично, и вся семья выехала в Биробиджан, словно вслед отцу. Причин этого дважды нелогичного поступка я не стал выяснять.

Отчим Льва строил в Биробиджане завод «Дальсельмаш», тогда он назывался Обозным. Туда молодой Тойтман пришел работать после школы. Его учителем был шлифовальщик по фамилии Мендельсон. В 1942-м Тойтмана призвали. Четыре месяца учили в снайперской школе, затем направили на Ленинградский фронт под Старую Руссу. Тойтман говорит, что его почему-то всегда и везде на войне берегли, подкармливали и защищали. «Словно приказ в войсках вышел: еврея Тойтмана беречь от смерти». Тем не менее он был дважды тяжело ранен. После второго ранения переучился на связиста. Его часть первой входила в Освенцим, войну закончил радистом минометного дивизиона в Померании в апреле 1945-го. С двумя орденами Славы.

Самое горькое воспоминание – палата тяжелораненых женщин в брянском эвакогоспитале. Самое страшное – пребывание на гауптвахте под Бобруйском в 1944-м. Там сидели более ста солдат и офицеров, а по соседству через колючую проволоку – пойманные полицаи. Рано или поздно это неминуемо должно было случиться – наши решили пойти убивать фашистских прихлебателей. Тойтману строго приказали не высовываться. Даже закрыли в бараке, чтобы не рыпался. Он слышал крики о помощи, дикий нечеловеческий мат. Льва Григорьевича выпустили на следующий день. Он до сих пор не понимает, зачем его берегли тогда. Тойтман – из редкой породы счастливчиков.

Кажется, жизнь благоволит ему во всем. После победы он еще пять лет служил в армии, затем вернулся в Биробиджан. Работал только на руководящих должностях. От начальника артели «Деталь» до директора пивзавода, управляющего чулочно-трикотажной фабрики и начальника управления снабсбыта всей области.

В 1997 году, уже «глубоким» пенсионером он объединил множество мелких враждовавших друг с другом еврейских сообществ. Сегодня община процветает. Построили новую синагогу и общинное здание, открыли несколько клубов по интересам и библиотеку на идиш, строят столовую. Приехал молодой раввин.

Тойтман всегда на острие атаки. Он всегда ищет деньги, зарабатывает деньги, он что-то строит, он с кем-то договаривается, он выгодно дружит с Китаем, он судится и воюет с другими еврейскими организациями. И это его жизнь.

Для него в Биробиджане ничего не изменилось. Принципиально. Это по-прежнему город со стопроцентным еврейским духом. (Скромное количество евреев никак на это не влияет.) Все просто. Лев Григорьевич своей энергией, полетом мысли, хваткой, прагматизмом и абсолютной уверенностью в себе олицетворяет еврейский Биробиджан. А Биробиджан спокойно и естественно умещается в Тойтмане. Можно сказать, что Тойтман – это и есть Биробиджан. В лучшем своем виде.

Прокурор Дальневосточной Иудеи

Иной, драматический взгляд на этот город у Александра Леонидовича Драпкина.

Драпкин – поэт, и мне кажется, хороший. Но даже в здешней перенасыщенной творческой среде он выделяется. После бесед о высоком с местными художниками, поэтами, краеведами один вид рабочего места Александра Леонидовича отрезвляет и возвращает к реальности.

При входе в кабинет стоят три стула, над ними цифры – «1», «2», «3». Напротив – дверь со специальным тонированным снаружи стеклом. Здесь проводят опознания подо-зре-ваемых. Алек-сандр Леонидович Драпкин – прокурор-криминалист. Старший советник юстиции. То есть, полковник. И он видит свой город в трагическом свете.

– Город-сирота, – говорит старший советник юс-тиции Драпкин. – Сиротеть он начал давно, а завершился процесс лет десять назад, когда отсюда уехали последние старики...

– Сирота потому, что евреи окончательно покинули Биробиджан? – уточняю я.

– Не только, – отвечает Драпкин. – Некая общность – общность интересов, представлений, характеров, – присущая этому городу разорвалась. И уже навсегда.

После этого прокурор произносит загадочную фразу, смысл которой недоступен мне до сих пор.

– Гитлер закапывал евреев в могилу и засыпал землей, а Сталин аккуратно вырезал еврейские мозги и так заставлял жить…

Что прокурор имел в виду?

Мы выходим из здания прокуратуры и движемся, забредая во дворы, проулки, останавливаясь возле немногих домов, оставшихся от прежнего Биробиджана.

Жизнь в городе движется мимо нас. Словно она нас не касается. Мы ищем другую жизнь, давно исчезнувшую или существующую только в памяти дворов, старых деревьев и таких людей, как прокурор Драпкин.

– Раньше здесь на скамеечке сидели классические еврейские бабушки, – говорит прокурор. – Проходя мимо, можно было слышать: «Мой Сашенька забрали в армия!» – «За что?»… А вон там, видите, за деревьями здание управления КГБ? Знаете, что в области за всю советскую историю не было ни одного диссидента?

Комитетский особняк прячется в тени лиственниц.

– Сюда прибегал старый еврей и спрашивал: «Вы не видели моего попугая?» – «Нет». – «Если залетит: что бы он ни сказал, я с ним категорически не согласен!»

Кажется, этот анекдот я слышал еще в детстве.

– А здесь, у кинотеатра «Родина» один еврей встречал летним вечером другого и спрашивал: «Соломон, ты пляж закрыл? Нет?! Ты с ума сошел. Вот тебе ключи, иди закрывай…» А здесь мы играли в футбол тремя командами: евреи, неевреи и бывшие зеки. И за слово «жид» человек мог запросто получить в глаз, причем от любой из команд…

Мы проходим мимо краеведческого музея и библиотеки имени Шолом-Алейхема. Драпкин показывает на стену бывшей котельной и говорит.

– А вот здесь в 1949-м году сжигали книги на идиш. Выносили из библиотеки и сжигали. Как фашисты…

Эта улица до сих пор носит имя Ленина. Она самая тихая в тихом Биробиджане.

Тополя куполом накрывают проезжую часть. Друг за другом стоят главные биробиджанские здания: мэрия, еврейская школа, музей, библиотека, синагога, община Тойтмана, редакция «Биробиджанер штерн», розовый трехэтажный дом с квартирой губернатора и новенький с иголочки православный собор.

У старшего советника юстиции Драпкина есть теория об историчес-ком предназначении еврейского поселения в Приамурье. Он уверен, что попытка создания нового вида – «человек советский» – удалась. И в лучшем своем виде – в Биробиджане. Здесь, по его глубокому убеждению, жили люди, имевшие четкие и непоколебимые понятия о добре, зле, товариществе, любви к Родине и т. д. Драпкин не похож на ретрограда. Он не идеализирует Советскую власть и не пытается называть уничтожение миллионов людей «перегибами». Но вместе с тем свято убежден, что характер жизни, идеалы и предмет верований его современников в Советском Союзе были добрее, чище и правильнее, чем сейчас.

Евреи, оказывается, и жившие с ними бок о бок биробиджанцы других национальностей и есть настоящие, лучшие советские люди. Теперь, конечно, нужно говорить – были... Отчего же власть уничтожала этих настоящих и лучших?

– Звучит жестоко, – говорит Драпкин, – но, похоже, это было частью общего соглашения. Наши родители не относились к репрессиям как к чему-то противоестественному. Это было частью жизни евреев, как свадьбы и похороны, рождение и смерть. Не знаю как… Они жили в страхе, но не сопротивлялись. Не понимали за что, но принимали почти безропотно. Они относились к репрессиям как к разгулу стихии – тут уж жертвы -неизбежны…

Шолом-моторс

Что же такое современный Биробиджан? С одной стороны, дальневосточным Иерусалимом здесь и не пахнет. От города остался один бренд. Но даже как бренд еврейская тема чрезвычайно богата. В нее и денег вкладывать не надо, она работает сама на себя. В Биробиджане ее используют как могут: автомастерские «Шолом-моторс», колбаса «Бридерс», магазины «Цимес», «шницель по-биробиджански» в железнодорожном кафе (ресторанов еврейской кухни в городе нет, если не считать зальчика в гостинице «Восток»). Проводятся еврейские фес-тивали раз в два года, художественная выставка «Ветхий Завет», есть Музей Иерусалима в синагоге. А кроме того, постоянные напоминания, что «у нас в году только на 27 солнечных дней меньше, чем в Одессе», а территория ЕАО в полтора раза больше территории Израиля. Ну и, конечно, многочисленные плоды любви с Китаем.

Вот и все. Однако этого достаточно. Разве в Кургане или Липецке отказались бы от подобных ярких образов и рекламных ходов? С другой стороны, в Биробиджане есть своя привлекательность, на первый взгляд незначительная, не очень оригинальная.

Елена Николаевна Самойленко – директор когда-то знаменитой на весь Дальний Восток чулочно-трикотажной фабрики. Приехала 23 года назад по распределению. Тяжелые постперестроечные времена для фаб-рики позади. Теперь здесь о китайцах как о конкурентах не говорят. Качественный трикотаж на рынках Биробиджана – местного производства. Фабрика – крупнейшее в городе предприятие: 540 человек. В советские времена было около двух тысяч.

О еврейских корнях в случае Елены Николаевны говорить не приходится. Ее и переселенкой-то не назовешь. И ее видение Биробиджана – самое незатейливое и ясное из всех мною услышанных.

– Он очень спокойный и тихий, – говорит Самойленко, сама излучая спокойствие и тишину. Между прочим, люди, заработав деньги на северных нефти, угле и золоте, покупают квартиры в тихом Биробиджане, а не в столичном Хабаровске.

И это главная правда о Биро-биджане. Этот город безмятежен, как куст малины. О нем не скажешь, как о большинстве провинциальных городов, что он спит или замер. Жизнь здесь по-своему бурлит и отличается обилием культурных и прочих событий. Тишина заключена в самом характере Биробиджана.

Я бродил по его улицам, не в силах отделаться от ощущения, что завтра и послезавтра здесь ничего не переменится, не будет ни взрывов, ни волнений, ни глупой суеты. Только шум фонтана с менорой и запах деревьев такой сильный, словно идешь по лесу. Станция Тихонькая вдохнула в еврейскую столицу свой дух. И дух оказался градообразующим.

Последний переселенец

 

Самым молодым переселенцем можно считать ребе Мордехая Шайнера. Он в Биробиджане всего четыре года. Израильтянин. Шестеро детей.

В разговоре выяснилось, что мы одногодки, и у нас есть общие воспоминания. Он учился в Нью-Йорке у знаменитого Любавического ребе, а я в этом же городе осенью 1991 года таскал мебель. Тогда в Бруклине случились столкновения между неграми и иудеями. На каждом перекрестке дежурили по четыре полицейских.

Будущий биробиджанский раввин жил в ожидании погромов, а мы работали сутками напролет, потому что все остальные компании по перевозкам боялись ехать в Бруклин.

Биробиджан для ребе Мордехая – не самый легкий для проживания город. На тысячи верст не найдешь магазина с кошерными продуктами, все привозится впрок из Иркутска. Но эти трудности ребе с семьей не считает значительными. Биробиджан для него – миссия. Он ощущает себя посланцем, призванным напомнить евреям об их корнях. Он чем-то похож на тех первых переселенцев, ехавших на Биру строить новую жизнь…

11.05.2011