Сайты партнеров




GEO приглашает

26 октября в самом сердце Москвы, в доме Пашкова, журнал Forbes отметил 100-летний юбилей. Мероприятие стало финальным в череде торжеств, посвященных юбилею легендарного бизнес-издания по всему миру


GEO рекомендует

В расписании авиакомпании Lufthansa на лето 2018 появилось пять новых маршрутов. Они свяжут Франкфурт с Глазго, Кишиневом, Санторини и Меноркой, а Фуншал на Мадейре с Мюнхеном. Билеты уже в продаже


Добродошли в Сараево

текст: Андрей Шарый
Сараево

 

Кто мог предвидеть, что спустя 10 лет после Зимней Олимпиады 1984 года полумиллионный город окажется в кольце военной блокады? «Добро пожаловать в Сараево!» – гласит ироническая надпись на сувенирных картах, которыми торгуют в городских книжных лавках. Жирная красная черта линии фронта проходит по жилым кварталам, за ней ощетинились стволы пушек...

История отвела боснийской столице незавидную роль символа трагедии. В Сараеве террорист Гаврило Принцип застрелил австрийского престолона-следника, дав повод для первой мировой войны. Так получилось, что в ХХ столетии мир вспоминал о существовании этого города лишь три раза: дважды из-за войны, еще раз – благодаря спорту.

Как и весь проект «социалистическая Югославия», город пережил пору расцвета той памятной олимпийской зимой 1984-го. Пожалуй, в Боснии и Герцеговине попытка маршала Тито создать не знающее национальных преград южнославянское общество удалась больше, чем в других республиках федерации. Здесь разные народы, их религии, их культуры и традиции переплетались, сосуществовали и смешивались так причудливо и тесно, что многие считали: власти выбрали столицей Олимпиады Сараево, чтобы ускорить успешное завершение небывалого эксперимента. В каком другом городе мира в паре сотен метров друг от друга стоят католический храм, православная церковь, мечеть и синагога?

После новой войны ностальгия по празднику стала еще сильнее. Едва город оправился от разрушений, его кандидатуру снова попытались выдвинуть в олимпийские столицы. Инициатива не вызвала энтузиазма у чиновников МОК. Сначала уберите от стадиона «Кошево» выросшее там кладбище, разминируйте горнолыжные трассы на горе Белашница...

Речка Мильяцка большую часть года соответствует своему названию — она мила и несерьезна. Почти пять веков назад мост соединил два главных торговых квартала Сараева – Латинлук, где селились богатые купцы-христиа-не, и Башчаршию, восточный город мастеров, где обитали кузнецы, гончары, чеканщики, портные и прочий ремесленный люд. Назвали мост Латинским. От его гранитного парапета юный, хлипкого вида Гаврило Принцип и стрелял в эрцгерцога и его жену. Отлитых из металла отпечатков ног, отмечающих на тротуаре место, где стоял террорист, теперь нет. Куда-то исчезли в дни осады Сараева. И только табличка напоминает: «Отсюда в июне 1914 года…».

 

 

Закрылся и находившийся по соседству музей воспитавшей стрелка националистической организации «Млада Босна». На другой, «латинской» стороне Мильяцки все собираются, да никак не восстановят памятник убиенной монаршей чете. Может, потому что эрцгерцог и эрцгерцогиня не были популярны ни во времена возникшего после первой мировой Королевства Югославии, ни тем более в правление Тито. Теперь у Латинского моста зимой и летом верткие брюнеты торгуют матрешками и «женскими русскими рукавицами» – на поверку те оказываются вовсе не русскими, а главное – не спасают от холода.

Сараево сделал городом в середине ХV века турецкий военачальник Иса Бег Исхакович, строивший на берегу реки ремесленный поселок для нужд своего гарнизона. Его сарай – двор султанского наместника – стал очередным символом многовекового малоазийского порыва на Балканы, еще одной вехой величия и всесилия наследников Османов. Турки медленно, но уверенно осваивали боснийское королевство. В городках и селах на берегах Босны, Дрины, Неретвы, Уны, Мильяцки росли мечети со стройными минаретами, мощные крепости, просторные постоялые дворы-сараи, где купечес-кие караваны имели право бесплатно останавливаться на трое суток. А также круглоголовые общественные бани, шатры исламских школ, порталы библиотек, хранивших мудреные арабские и турецкие книги, высокие часовые башни. Ислам становился в этих краях, славянских и относительно безбожных (это ведь в Боснии возникла долго будоражившая средневековую Европу ересь богомильства), не столько религией, сколько образом жизни, укладом, многовековой привычкой. Ислам вошел в ежедневный распорядок дня, и в обычаи, и в язык. Безистан, хамам, караван-сарай, джамия, медресе, текия – эти слова не нуждаются в переводе на сербский и его новорожденный местный вариант – боснийский. Все они давно включены в речь, стали ее частью, как превратились в обыденные ритуалы и процедуры исламские традиции.

В фамилиях почтенных сараевских семейств слышны турецкие названия ремесел – Ти-мур-джич, Бичакчич, Мутапчич, Экмекчич. Предки одного ковали гвозди, прадеды другого калили прямые длинные кинжалы, праотцы третьего шили попоны и седельные сумки, родственники четвертого пекли кислые лепешки и сладкую медовую пахлаву. Гребенщики, свечники, ювелиры, кожевенники, пушкари, оружейники, башмачники, каменщики, подушечники, водоноши, бондари, брадобреи – почти 80 ремесел, без малого 12 тысяч мастерских и магазинов дали названия мощеным улочкам Башчаршии, «главного города», сараевского сообщества цехов и цеховиков.

Просторные лавки торговцев, одноэтажные харчевни под черепичными крышами, меняльные конторы, тесные клетушки писарей уже несколько веков теснятся вплотную друг к другу, как деревья в лесу. Даже на самой крохотной площади – или колодец-чесма, у которого любой усталый работяга и утомленный путник напьется ключевой воды, или мечеть со стрельчатым минаретом, где каждый страждущий утолит духовную жажду. Емко и коротко написал о Башчаршии в 1660 году босниец Евлия Челебич: «Это образец красоты». А единственный югославский Нобелев-ский лауреат писатель Иво Андрич почти столетие назад сказал тоже кратко, зато куда поэтичнее: «Вечерняя тишина в Башчаршии накрывает стук сотен молоточков».

 

 

Теперь в сараевском восточном квартале, территорию которого десятилетие за десятилетием, век за веком корректировали пожары, наводнения, землетрясения, а более всего – прихоти властителей (что хуже эпидемий холеры и чумы), вряд ли увидишь настоящего чеканщика или медника. Штучный народный промысел давно превратился в массовое производство.

На рубеже ХIХ–ХХ веков пределы разросшейся Башчаршии ограничила австро-венгерская власть – с востока от ремесленных и торговых кварталов – зданием городского парламента в псевдомавританском стиле, с запада – псевдоготическим собором Святого Сердца Христова. Бывшие партизаны Тито, установив народную республику, хотели вовсе своротить бульдозерами город мастеров – к счастью, их внимание отвлекли более масштабные социалистичес-кие проекты.

Старики вздыхают: в Башчаршии остался едва ли десяток улиц с названиями ремесел. А с другого берега Мильяцки на квартал вообще полвека глядела набережная Парижской Коммуны, теперь получившая идеологически нейтральное имя основателя города Бега Исхаковича. Но деловой дух все же сохранился: как и столетия назад, основательность и чинность мастеров-ремесленников балансируется в Башчаршии расторопностью и суетливостью трговацев.

В лавки и магазины теперь забредают только иностранные туристы. Охотно покупают новые сараевские сувениры: брелоки и ручки из автоматных патронов, украшенные чеканкой вазочки из орудийных гильз, жестяные тарелки с эмблемами миротворцев ООН. Продавец Хаким обижается: мало кто интересуется подлинным искусством – изящными кувшинами-иб-риками с пухлыми талиями и узкими горлышками. Никому не нужны кривые турецкие сабли-ханджа-ры, не говоря уже о медных казанах для перегонки ракии. Пылятся на полках терлуки – тапочки с вышивкой серебряной нитью. Зато нарасхват разбирают гипсовые бюсти-ки маршала Тито. Никто больше не относится с трепетом к ремеслу четырехсотлетней давности, да что там, даже олимпийская символика вышла из моды…

Хаким со своим уязвленным достоинством профессионала конечно склонен к преувеличениям. Непохоже, чтобы прошли времена, воспетые сараевско-загребским писателем Миленко Ерговичем. Герой одного из его рассказов, торговец из Башчаршии, однажды повесил на дверь своей лавки табличку «Не работаю из-за солнца». Ну кому, скажите, взбредет в голову трудиться в первый теплый день весны?

 

 

Ах, это жаркое, томное сараевское солнце, лишающее сил, в послеполуденные часы сжигающее дотла даже камни узких мос-товых Башчаршии. Ах, эта восточная нега, маревом разлитая в воздухе, это тягучее, как сахарная нуга, время от обеда до ужина, которое все никак не пройдет. Кап-шлеп-кап – это мерное биение капель о поверхность озерца глубиной с ладошку в нише мраморного источника-шадрвана на площади, сладкие слезы сараевского бахчисарайского фонтана. Ах, этот запах кофе повсюду – запах, от которого не скрыться, да и скрываться никуда не хочется. В Сараеве по-прежнему варят великолепный кофе, который подают в медных джезвах на медных подносах и разливают в крошечные, на глоток, фарфоровые чашечки. В Сараеве пьют не kavu, как в деловом, тянущемся в Европу Загребе, и не кафу, как в космополитичном, вечно суетящемся Белграде, а кахву. Да-да, вот так, с восточным гортанным придыханием, с зерном кориандра и с щепотью корицы, с восхитительной дрожащей шапочкой смуглой пены у медной шейки пузатой турки. Здесь по-прежнему жарят на решетке, наверное, лучшие на Балканах колбаски из рубленого мяса с луком – чебабчичи, здесь в любой бурекджнице вам подадут за грош набор буреков – пресных восточных пирожков из слоеного тес-та с сыром, шпинатом, с мясом, с тыквой или просто – ни с чем.

Французский этнограф Шарль Диль писал: «Здесь оттоманское море разбилось о славянский берег». Сараевский муэдзин созывает правоверных славян на предвечерний намаз в Гази Хусрев-бегову мечеть. Бег Гази Хусрев, рожденный в Греции в конце ХV столетия сын султанской дочери и боснийского торговца, просидевший наместником в Сараеве четверть века и как раз рядом со «своей» мечетью похороненный, был, оказывается, видным воином и просветителем – разбил армии венгров и венецианцев, железной рукой подав-лял крестьянские восстания, а в свободное от борений время открыл в городе высшую духовную школу, торговый центр по высшим стандартам своего времени, распорядился построить часовую башню, больницу, общественные бани и дом призрения. При нем в Сараеве работали 70 начальных школ-мектебов и полтора десятка средних – медресе. И в честь этого бега который век здесь поет муэдзин, но теперь призывы на молитву оглашаются в записи – на минарете видны репродукторы. Все остальное – без лукавства. У дверей самой красивой и самой важной в Сараеве мечети прихожане аккуратно сбивают землю с обуви и разуваются, как и десять, и сто, и четыреста лет назад. Молятся по-арабски, но говорят на языке, «группа крови» которого та же, что и у принятого на пространстве от Калининграда до Владивостока.

Завоеватели-турки не только насильственно обращали в свою веру. В Османской империи немусульмане были сильно ограничены в правах, и с каждым десятилетием число «добровольно» принявших ислам славян возрастало. Но Сараево всегда оставался веротерпимым городом: рядом с минаретами давным-давно возник православный район Стари Варош, по соседству с купцами из Дубровника и Млета обустроились бежавшие от испанской инквизиции евреи-сефарды. Веками жили рядом в «медном городе ремесленников» и торговали в соседних лавках Башчаршии мусульмане-бошняки и влахи, турки и сербы, албанцы-арнауты и магрибские арабы, хорваты и евреи.

Традиции этого добрососедства вряд ли убьют война или время, которые горазды крушить могучие державы и империи. Пожилой товарищ-господин Экрем Курспахич, в квартире которого я как-то остановился в Сараеве – ветеран партизанской армии, не изменивший ни коммунистическим убеждениям, ни исламским обрядам – рассказывал мне, как юношей встречал в Башчаршии и монахов-францисканцев и бродячих дервишей. На прогулку со своей первой любовью юный Курспахич отправлялся под бдительным взором няни. Все, что разрешалось молодым людям – держаться за разные концы свернутого носового платка.

А торговец Хаким вспоминает, как в 1984-м появилась кока-кола в банках. И это был не просто напиток, а примета западного образа жизни, который принесла Олимпиада в полувосточный город.

Сараево так и застрял между западом и востоком, второй по числу жителей-мусульман город Европы (если первым считать Стамбул). По улицам славянской столицы ислама фланируют модные юноши и девушки, но мелькают в толпе и платки-марама. Ибрагимы и Ахмеды с широкими славянскими лицами ухаживают за смуглянками, которым по моде 1984-го давали западные, опереточные для русского уха имена – Сабина, Сильвия, Сильвана. За столиками кафе пересказывают свежие анекдоты, и герои городского фольклора – Муйо, Суйо (Мохаммед, Сулейман) и Фатима – думают, поверьте, вовсе не о религиозной морали. Романтическая жизнь молодежи кипит на центральном проспекте. Одной его части уже вернули историческое название – «Ферхадие», у другой еще не отобрали – «Тито».

Как-то осенью на этом проспекте я увидел, как озябший бомж согревал руки у огня могилы Неизвестного солдата. Темнело. Муэдзин уже умолк, бархатисто звал к вечерней службе колокол храма Сердца Христова. Часы на башне, сахат-куле, показывали восемь. Торговцы Башчаршии закрыли свои ханджары и ибрики, в жаровнях харчевен уже фырчали древесные угли. В банях Гази Хусрев-бега распахнулись двери казино, а в караван-сарае Морич-хана как обычно встречал гостей популярный ресторан. Добродошли в Сараево!

05.01.2009