Новости партнеров


GEO приглашает

Бесплатный проезд на городском транспорте и скидки на посещение городских достопримечательностей —  карта Jerusalem City Pass сэкономит вам время и деньги


GEO рекомендует

Moser Mobile Shaver с легкостью удаляет щетину до 2 мм и обеспечивает суперблизкое чистое бритье, что позволяет найти время на поддержание внешнего вида даже в самом напряженном графике


Новости партнеров

Кемска волост

текст: Александр Рохлин
Кемь

Город Кемь, раннее утро. Поезд на Мурманск ушел только что. Валит снег. Густой и медленный, как кисель. Кажется, что где-то рядом взорвалась аптека и с неба падают куски ваты. Я сижу в закусочной «Уют» на вокзале. Пережидаю снегопад. Посетителей никого. В грильнице на железной «карусели» – куриная тушка и дюжина крылышек. Если долго смотреть, похоже на балет в заколдованном театре. Куриный хоровод.

Один за другим появляются два персонажа. Хитрый немой попрошайка подходит к буфету и вдруг видит меня. С радостным мычаньем бросается навстречу. Здоровается обеими руками, хлопает по плечу. Я киваю и улыбаюсь в ответ – обознался человек. Немой уходит. Но через мгновение снова появляется. И просит денег. На тебя пролили столько радости и благодушия, что отказать – чистое свинство.

Следом появляется милиционер. Я понимаю, что это мираж в погонах младшего лейтенанта. У него неестественно красивое лицо, чистая кожа и белоснежные зубы. Человек из Голливуда.

– Вы свободны? – спрашивает милиционер хорошо поставленным голосом.

Я озираюсь. Буфетчица ушла на кухню. Значит, он ко мне…

– Пока вы не подошли, был свободен, – и я медленно поднимаюсь из-за стола.

– Понятым будете?

– Буду, – быстро соглашаюсь я и думаю: «Это – кино, камеру спрятали за окном, милиционер – артист Безруков.»

Мы идем. Вокзал пахнет вымытыми полами. В коридоре линейного отделения стоят два сотрудника в форме и злой командировочный с портфелем под мышкой. За ним, оранжевым пятном на синем фоне, путеец в жилетке – первый понятой.

– Уже не надо, – говорят милиционеры. – Он подписал акт.

– Всего-то административное правонарушение, а нервов!.. – восклицает «голливудский» лейтенант. – Вам спасибо, можете идти.

Я иду к окошку дежурного по вокзалу. На таких станциях оно всегда похоже на аквариум. С моей стороны холодные синие стены, а там, внутри, горит яркий желтый свет, цветы по стенам, словно водоросли, сейфы и ящички, как раковины. Пока я завтракал, в аквариуме сменились обитатели: час назад там «плавала» этакая сомиха, а сейчас – золотая рыбка, рыжая девушка с неприступным выражением лица

– Можно позвонить? – интересуюсь я.

– Можно, – рыжая просовывает под стекло телефонную трубку.

Подходит мужчина, остриженный бобриком, в свитере с толстым воротником и с яркой дорожной сумкой на плече. По виду – иностранец, но по-русски говорит прилично. Ему рыжая улыбается – не так, как мне. От суровости и следа не остается. Пока я слушаю длинные гудки, иностранец, справляясь о завтрашних поездах на Питер, рассказывает рыжей, что он норвежец, экспедитор. Грузовик сломался, водитель поехал в Выборг за подшипником ступицы, а сам он уже второй день парится в автомастерской где-то на ГЭСовских улицах. В аквариуме бедного норвежца жалеют, рыжая тает на глазах, словно карамелька. Быстро пишет на листке расписание поездов до северной столицы и от себя добавляет:

– Покушать можете в нашей закусочной.

– Спасибо, – говорит иностранец и отходит.

– Угостить вас чашкой чаю? – спрашиваю я. – Как гостя?

– Угостить гостя! – смеется норвежец. – Но лучше кофе.

– В закусочной только растворимый, и сахару намешают больше, чем самого кофе, – говорю я.

В «Уюте» под танец курицы в гриле знакомимся ближе. Его зовут Ярле Осе, 40 лет, семь последних он работает в России, сопровождает автогрузы из Выборга до Печенги. Я предлагаю исследовать Кемь вместе.

«К.Е.М.»

Кемь известна давно, с середины XV века. Если честно, то с историей и особенно с легендами о названии, городу катастрофически не везет. Самая популярная – «петровская». Якобы, подписывая указы о высылке на север опальных подданных, Петр черкал на полях: «сослать КЕМ!» – то есть, к такой-то матери. Прошли века, но выражение наиболее точно соответствует духу места. Когда-то Кемь была столицей Поморья. Но сегодня ничто не напоминает о былой столичности. Дважды в XVI веке город прекращал свое существование благодаря стараниям шведов. Несколько раз крепость смывало ледоходом. Дважды сгорал дотла собор. Но самую мрачную славу Кемь приобрела при советской власти. Сюда привозили заключенных для отправки на Соловки. В Кеми было управление Кемьпересыллага. По разным данным, за время существования Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН) через Кемь прошло от нескольких сот тысяч до миллиона узников. Не зря в середине 1930-х это место называли «юдолью слез».

В войну город бомбили немцы – станция Кемь была узловой. Люди жили от бомбежки до бомбежки. Говорить о сохранности архитектурного облика почти не приходится. Но главное, что и за шестьдесят мирных лет городу не удается избыть свой горемычный каторжный дух. Это очень печальный город, заколдованный, невыплаканный до конца…

Пролетарский проспект

Когда снегопад утихает, мы с Осе выдвигаемся в центр. Главная улица –Пролетарский проспект – протянута от вокзала к реке, как широкая брючная штанина. По обе стороны двух-трех, а где и пяти-девятиэтажные дома. Между жилыми массивами огромные пустыри. Скалы и болота мешают планомерной застройке. Город с Пролетарского проспекта выглядит разорванно. Понятно, что требовалось как-то заполнить пространcтво между рекой и станцией, чтобы чувствовать себя городом, но получилось не очень. Возле маленького торгового центра женщина моет асфальт с мылом. Снег она уже счистила с дороги. Норвежца эта картина не трогает, его Европу давно шампунем чистят, а я интересуюсь:– Зачем мыло?

– Чтобы грязь в помещение не несли, – отвечает женщина.– Мыло на ботинки липнет и инфекции меньше.

На здании музыкальной школы читаем объявление о приеме на работу в передвижной петрозаводский зверинец. «Требуются водители без вредных привычек и молодые общительные девушки 17–39 лет на должность билетера». Ярле срывает объявление, складывает вчетверо и прячет в карман.

– Заинтересовали тридцатидевятилетние девушки? – спрашиваю я.

– Это мне, как из дома, – говорит норвежец. – Моя жена работает в частном зоопарке, и я там начинал, вывозил мусор на мопеде.

До конца Пролетарского проспекта Ярле Осе рассказывает о Норвегии, о море, о своей лодке, спрятанной в бухте, о русских рыбаках, которым запрещено приходить в местные бары со своими «ершами» – вяленой рыбкой – но они, конечно же, ее несут, о просоленном на ветру Киркенесе, о ратуше, жирных чайках, о том, что в уличных кофейнях кофе подают с пустым горшочком – накрывать напиток, чтобы не остывал, о белом домике на берегу, о жене Фредерике, о четырех мальчишках и овчарке Грине, о сарае, крышу которого выстилал мхом еще его отец, о том, что дед Осе однажды подвозил на машине великого Кнута Гамсуна и видел повешенных партизан во время войны и русских морских пехотинцев осенью 1944-го… Когда выходим к реке, мне кажется, будто в Норвегии живут мои родственники. Расчувствовавшись, я говорю:

– Ярле, ты настоящий варяг. Не зря наши предки дружили с вашими.

Пролетарский утыкается в улицу Ленина. Мы сворачиваем и, пройдя мимо городской бани, монумента погибшим в гражданскую войну и мост через протоку, оказываемся на Леп-острове. Это самая древняя часть Кеми. Здесь сохранился уникальный Успенский храм 1717 года постройки и краеведческий музей в здании казначейства примерно того же времени. Музей – единственное каменное здание острова. Все остальное, включая собор – деревянное. И от того – нереально сказочное после серых многоэтажек современного города. Все кажется, что сейчас из-за угла выедет на коне какой-нибудь Добрыня Никитич или, на крайний случай, выкатится на санках Миша Ломоносов. На воротах церковной ограды висит резная табличка с объявлением, что таинство крещения, венчания и проч. требы совершаются каждый богослужебный день. Впрочем, зимой собор закрыт, отопления нет.

– Жаль, эту табличку нельзя с собой унести, – сожалеет любознательный норвежец. – Это была бы хорошая память.

Я рассказываю, что в соборе бывал -поэт Гавриил Державин, а в ХХ веке по соседству прошло детство кинорежиссера Сергея Соловьева. Его бабушка служила начальником Кемского отделения железной дороги. И первый капитан атомного ледокола «Ленин» тоже родом отсюда. Никого из перечисленных Осе не знает и потому смущается. Разглядывает в щелочку надгробные плиты в церковном саду. Это могилы купцов, жертвовавших деньги на строительство второго собора, Благовещенского. Купцы были староверы, как и половина жителей Кемского уезда.

Спустившись по улице, выходим к пешеходному мосту через Кемь. Мост новый, с иголочки, совершенный красавец, аристократ в английском костюме. А вокруг – крестьяне в валенках, то есть, деревня с вросшими в землю домиками. На мосту безлюдно, пустынно и ветрено. Он живет отдельной жизнью, всем видом показывая: «Понимаете, я здесь случайно. Мне бы на Темзе стоять…»

Ярле приходит в восторг от увиденного. Носится, кричит что-то по-норвежски, ложится на живот и смотрит на реку, потом разглядывает небо сквозь стальные конструкции. Где еще в Европе так повеселишься на стратегическом объекте? Минут через пятнадцать появляется первый человек. Рыбак в огромных резиновых сапогах.

– Давно ли мост построили? – спрашиваю я.

– Года три, – отвечает рыбак.

– А зачем? – улыбается норвежец.

– Как зачем? Ходить.

– Так ведь никого нет!

Рыбак смотрит на нас с недоумением.

– Раньше народ ходил из Гайжево в Кемь через реку по бонам, – говорит он. – Такие мосточки с перильцами. Два человека еле-еле боком протиснутся. Летом еще ничего, а по осени, когда все обледенеет – жуть. Тонуло каждый год человек по двадцать – и дети, и бабы, и мужики спьяну.

– Теперь не тонут?

– Пьяный всегда найдет, где шею свернуть, – рыбак сбивает с ног мок-рый снег. – Мост, конечно, красивый, но построили в заднице. Чтобы в Кемь попасть, пять километров обойти надо.

Ярле смотрит ему вслед и тихо спрашивает:

– Мост… в заднице? Это как?

Мы возвращаемся в город.

Тризна

На перекрестке Пролетарского и Ленина стоят три здания. Стоят неестественно для Кеми тесно, словно заклятые враги, прожившие бок о бок всю жизнь. Разрушенный Благовещенский собор без куполов и крестов, дом управления Кемьпересыллага, за ним бывшая чекистская гостиница. Теперь в здании управления магазин, налоговая служба и кафе, которое местные называют «Первой столовой». В здании гостиницы монастырь во имя новомучеников российских. По исхоженной лестнице с железными перилами поднимаемся в столовую. Сколько людей топтали эти ступени, пытаясь узнать что-нибудь о своих родных на Соловках? Даже ничего не ведающий Осе молчит, сурово сдвинув брови. В коридоре объявление: «Вниманию посетителей! Время прибытия милиции – 3 минуты».

– Зачем об этом сообщают в ресторане? – спрашивает Ярле.

– Дебоширить в этом месте не удастся, – говорю я. – Повяжут.

Ярле, довольный объяснением, прячет листок в карман. Похоже, это его хобби – тырить объявления. Мы входим в зал и останавливаемся как вкопанные. У стены за накрытыми столами сидят люди. В центре худая изможденная женщина и мальчик в коричневом свитере. Все молчат. Изредка брякают вилки.

– Что это? – шепотом спрашивает Ярле.

– Праздник, – неуверенно предполагаю я.

– А почему такие усталые лица?

В этот момент мы замечаем за столом нашую рыжую знакомую с вокзала. Ярле ей улыбается. Рыжая опускает голову, делает вид, что не замечает. Мы садимся в стороне. Когда нам приносят горячее, поднимается один из гостей, откашливается и произносит:

– Валера... хм... был... Был в общем... И я к нему... всей душой... мы с ним с армии... друзья... Да. Земля пухом!

И выпивает. Тут до меня доходит, что мы на поминках. Похоронная тризна в здании бывшего лагерного управления. Ярле отказывается доедать свекольный салат. Мы пьем перестоявший горький чай и выходим.

– Вы меня удивляете, – говорит погрустневший Ярле. – В Германии свою трагедию с фашизмом переживают, в Бухенвальде – мемориал. У вас миллион погиб в этих местах. А в городском музее одни берестяные шкатулки и крестики!

Я молчу. Музей истории Кемь-пересыллага все же имеется. Он частный. Некий доброхот из Рабочеостровска содержит его на личные средства. Ярле настаивает на походе. Не дождавшись автобуса, мы отправлемся пешком на берег Белого моря той самой дорогой, по которой шли на соловецкую каторгу осужденные. Пусто и безлюдно. Город заканчивается, слева одноколейка, справа прячется за скалами река. Два раза нас обгоняют женщины на велосипедах.

Остров иллюзий

– У нас во фьордах тоже тихо, – замечает Осе. – И людей можно ДОЛГО не встретить. Но от вашей тишины кости остывают.

– Стынут, – машинально поправляю я.

– Стынут, – соглашается Осе. – Вы, русские, даже природу запугали… Мне дед рассказывал, Красная Армия в Киркенесе своих расстреливала, кто у немцев сидел… Не хотел бы я жить в таком месте, – он обвел рукой поле и дорогу. – Кажется, что все живое спряталось и боится.

– Зима… – неопределенно отвечаю я.

Нас догоняет маршрутка. В ней едет женщина с ведром клюквы и девушка, ее дочь. Женщина строго смотрит на Ярле, узнает в нем иностранца и говорит прищурясь:

– Турист? Квартира нужна? С видом на море и кино. Недорого.

– Какое кино? – спрашивает Осе.

– Как же… знаменитое кино, про монахов. Один юродивый с перепугу товарища застрелил, а потом святым стал и бесов изгонял.

– «Остров?!» – восклицаю я. – Здесь снимали?

Женщина кивает.

– Ярле, это стоит увидеть. Самый знаменитый российский фильм из последних!

– А музей?

Мы смотрим на женщину.

– Это который в школе? Так он летом работает, когда туристов много. А хозяин вообще в Германии живет. Да и смотреть там не на что! – она смотрит на Осе. – Хоть клюквы купите, как приличный иностранец.

– Купим клюквы, – соглашается Осе. – Но немного. И пойдем кино смотреть.

Мы выходим на конечной. Справа порт с доками, кранами и складами. Слева – улица поселка. Мы поднимаемся по ней, и вдруг между домов открывается море, бухта и берег в скалах, закрытых туманом. Посреди воды – полоска земли. Каменный сарай с трубой на крыше, полузатопленная баржа, церковь с маленькой главкой и несколько избушек – келий монахов, раскиданных по горбатому островку. Все это опять кажется нереальным, сказочным, вроде Успенского собора в Кеми, но слышно, как у портового пирса заводится мотор и лодка выходит из бухты в море. Свинцовые волны накатывают на берег, слизывая белый снег с камней.

– Куда он поплыл? – спрашивает Ярле.

– На Соловки, – говорю я первое, что приходит в голову. – Отсюда всего сорок километров.

К острову ведет насыпная дорога. Избушки без дверей, стены изъела морская соль, в щелях дрожит старая паутина, и мох карабкается по бревнам. Заходим. Великая иллюзия кино – внутри пусто, ни комнат, ни пола. Домик – бутафорский. Труба на крыше – две сбитые доски, облепленные белой глиной. На острове никогда не было скита. Каменный барак (по фильму – котельная) служил складом припасов для братии Соловецкого монастыря, затем штрафным изолятором при Кемьпересыллаге. Церковь – бывшая гостиничка для паломников, потом лагерная контора. Посреди островка деревянная вышка, в фильме – колокольня. Колоколов, в которые звонил герой Петра Мамонова, конечно, нет, их срезали и увезли, а веревка так и висит, побелевшая от соли. Кроме домиков, пустой колоколенки, деревянных тротуаров и могильных крестов, обложенных по северному обычаю камнями, ничего нет. Церковь-гостиница закрыта, хотя, заглядывая в окна, можно предположить, что в ней кто-то живет, баржа затоплена по палубу, мостки до «котельной» скрыты под водой – прилив.

– О чем кино? – спрашивает Ярле.

– О пути к Богу, – говорю я.

Норвежец молчит. Соблюдает политкорректность. Или эти вопросы его не сильно волнуют.

– Котельная.… Если часть острова под водой, чего топить? – говорит Осе после раздумья.

Он, конечно, прав. Иллюзия кино.

«Молчальник»

На обратном пути встречаем двух путников. Один молодой и тихий, второй лет пятидесяти, бородатый, в синей фуфайке. Мы собираемся пройти мимо, однако бородатый спрашивает:

– Путешествуете? Россию изучаете?

– Отчасти. А вы?

– А я монах. Подвизаюсь, так сказать, подвигом юродства.

– Ваш монастырь в Кеми? – кашлянув от смущения, спрашивает Осе.

– Не-е-т… – бородач понижает голос. – Я из исихастов, афонского пострига, только никому не говорите.

– Что это значит? – Ярле поворачивается ко мне.

– Исихаст – значит молчальник… Тот, кто молчит и молится.

– Точно! – соглашается словоохотливый «исихаст». – У меня тут и скит, думаю на остров какой-нибудь переехать отшельничать, как благословение получу. Нужда в лодке.

Бородатый ждет нашей реакции на «нужду в лодке». Не дождавшись, продолжает:

– Ко мне тут писатель приезжал, я ему о России правду раскрыл. Он за голову взялся и говорит, что еще не дорос читатель до правды... Могу келью показать. Братия-то меня шизиком считает, а мне то и надо, – бородатый торжественно поднимает палку над головой. – В наше время только юродством спасти душу можно.

Мы идем смотреть келью. «Исихаст» не умолкает всю дорогу. Оказывается, раньше на месте Ра-бо-че-ост-ровска были заливные луга духовенства. Остров назывался Попостровом. Затем его переименовали в остров Революции, а когда начали принимать иностранные торговые суда, – в Рабочий. Здесь стояли части Северного флота, от них остались бетонные козлы для емкос-тей ГСМ. Сохранилась и крошечная каптерка, бывший склад ПОП – пенообразующего порошка.

– Видите, – заключает довольный «исихаст». – Остров попов, и дом попа. Тут и живу. В молитве и посте.

«Келья» отшельника меньше сторожки на разъезде. На двери записка: «О. Варсонофий ушел в город. Скоро буду.» Ярле смотрит на нее с волнением коллекционера.

Бородатый останавливается у порога. Его вдруг одолевают сомнения.

– А вы, случаем, не из бесовского племени? – спрашивает он.

– Я из норвежского племени, – отвечает Осе.

– А я из химкинского, – говорю я.

Отшельник на всякий случай крестит перед нами воздух и отпирает дверь. Келья до потолка завешана картонными иконками, картой Соловецких островов, календариками постов и праздников, цитатами из псалмов на тетрадных листках. На стене висит велосипед. За коридорчиком – комнатка с самодельной печкой и деревянной лежанкой. На приступке – миска, кружка, чай в пакете. В углу теплится лампадка. Свет проникает сквозь окошко под потолком.

– Я еще и иконы по дереву режу, – сообщает «молчальник». – Резная – как живая, теплая. Хорошо идет, туристам нравится. – Он показывает Осе недоделанный образ. – Всего шестьсот рублей.

– Я готов приобрести эту записку, – сообщает норвежец, указывая на листок, приколотый к двери. – Пятьдесят рублей.

Отшельник без тени смущения снимает записку и подает норвежцу.

– Расскажите там, в Европе, что были у соловецкого монаха Варсонофия… Я здесь уже четвертый год... – (Он смотрит на Ярле, отсчитывающего червонцы.) – Зимой, без света и солнца, в одиночестве… Уныние часто посещает… – (Ярле машинально добавляет к сумме еще пятьдесят рублей.) – Ничего-ничего, постом и молитвой одолеем дьявольские козни, во славу Божию! – И бородач прячет деньги в карман фуфайки.

Его спутник за все время не сказал ни слова, только часто моргал.

 

Чай из кружки машиниста

 – Этот человек показался мне немного странным, – сообщает Ярле, когда мы возвращаемся к остановке.

– Такой же монах, как мы с тобой.

– Но иконы из дерева мне понравились.

– Ничего удивительного. Талантливый человек.

Мы долго ждем автобуса. Сумерки сгущаются над Попостровом. Никто не вышел на остановку. Никому не надо в Кемь. Вдруг ревет гудок. Из порта выезжает товарняк с порожними вагонами. Останавливается, в кабине машиниста загорается свет. Это наш шанс добраться до Кеми.

– Господин Ярле Осе! – обращаюсь я к приунывшему замерзшему норвежцу. – Российские железные дороги предлагают вам увлекательное путешествие по заповедной карельской земле. В знак дружбы между нашими народами.

– Согласен. Я однажды уже ездил на российском поезде до Хельсинки.

– Уровень комфорта, конечно, пониже, – уточняю я. – Зато не всякий иностранец удостоится чести выпить чая из кружки машиниста дизелевоза!

Через сорок минут мы в Кеми. Опять валит мокрый снег, по стенам домов расползаются сырые кляксы. Мы заходим в подклеть Благовещенского собора, садимся на лавку. Храм еще не восстановлен, служат в подвале с низким сводчатым потолком и пилонами метров пять в обхвате. Пусто и тихо. Служба начнется позже. Горят лампадки перед иконами. Журчит вода в отопительных трубах.

От усталости, темноты и тепла меня разморило. Когда открываю глаза, Ярле стоит перед иконой Спасителя и сосредоточенно молчит. Затем возвращается и садится рядом со мной.

– Я понял про вас кое-что, – говорит норвежец. – Здесь тоже бывает хорошо. Когда я по мосту ходил... Когда ехал в маршрутке рядом с ведром клюквы, и там, на острове, когда видел старую лодку... И когда машинист дал мне «пореветь» в гудок... Почему в Киркенесе со мной ничего такого не случается?

Он замолкает, и мы слышим, как бежит по трубам вода и трещит воск на сгорающей свечке.

11.05.2011
Связанные по тегам статьи: