Из-за голов людей в аэропорту Мехрабад уже машет рукой моя подруга Зухра. Я ставлю сумку и поправляю платок – обязательный для персиянок старше 9 лет. Иностранкам никаких послаблений не делают. Даже летом, в сорокаградусную жару изволь париться в брюках и «манто», напоминающем хлопковый халатик до колен. Ничего обтягивающего! Если, конечно, не хочешь, чтобы остановил патруль «Сепах-э пасдаран-э энкелаб-э эслами» – «Стражей исламской революции», играющих в Иране роль полиции нравов. Тогда штрафа не миновать.

Расцеловав меня, Зухра придирчиво осматривает мой «прикид»:

– Чего ты укуталась? Будь проще!

Она кокетливо сдвигает платок на затылок и улыбается:

 – Ничего не бойся! Я твой дуст!

«Дуст» – друг на фарси. Я смеюсь, а Зухра серьезно советует сделать макияж. Местные девушки не выходят из дома, не изведя килограмма пудры и не накрасив губ. Даже Зухра, которая изучает социологию в Тегеранском университете, кроме родного фарси бойко строчит по-английски, по-арабски и мечтает поехать в Европу. Пока она за границей была лишь однажды, в Саудовской Аравии, когда с матерью совершила хадж – паломничество в Мекку. Это большая честь, ведь пускают не всех.

– Но жить в Европе я бы не хотела. Мой дом тут, ислам – моя религия. Не пойму, почему нашу страну с великой культурой и историей Запад считает средневековым прибежищем террористов?

Почти СССР

Стоящий в чаше гор Тегеран встречает ярким солнцем. На горизонте искрится снежный пик Демавенда – главной вершины Ирана. Серые пятиэтажки, забитые машинами магист-рали, снующие мотоциклы, бородатые таксисты и девушки в летящих черных чадрах… Людей больше, чем в Москве. Шум, смог и полное пренебрежение правилами дорожного движения. Поначалу очень неуютно.

Нынешний Иран – причудливая смесь исламских традиций и «растлевающего» влияния Запада. После Исламской революции 1979 года страна двинулась к светлому будущему по дороге, указанной Кораном.

Заветы аятоллы Хомейни на первых порах соблюдались свято: половая сегрегация, строгие предписания, обязательные религиозные дисциплины в школах и университетах. И само собой разумеется, запрет на аборты. Все это привело к тому, что за 20 лет население страны выросло более чем вдвое.

Три четверти иранцев – люди младше 30 лет. Следовать заповедям и ограничениям в таком возрасте ой как нелегко. И при президенте Хатами правительство пошло на уступки молодежи. Но и муллы-бюрократы, занимающие важные посты, не сдались. Сейчас молодые люди разочарованы: Хатами не выполнил и половины предвыборных обещаний «осовременить» страну. Не смог. В Иране главный вовсе не президент – не Хатами или избранный в 2005 году махровый консерватор Ахмадинежад, – а «непогрешимый» аятолла Хаменеи, сменивший на пожизненном посту Хомейни.

Мы тащимся на такси в обычной для Тегерана пробке по главной улице Валиаср, а с плакатов и стен смот-рят портреты аятолл. Они на каждом углу, как советская «святая троица» – Маркс, Энгельс, Ленин. Разве что с тюрбанами на головах. Вон еще и еще…

Из мечети, похожей на голубую жемчужину, раздается призыв на молитву. Я кручу головой по сторонам.

– Муэдзина ты будешь слышать из динамиков и по телевизору трижды в день, – тянет меня за рукав Зухра. – Главное, чтобы Бог был в сердце. Правда?

Во всех общественных местах отведены для моления закрытые комнатки, устланные коврами. Кстати, опоздание на молитву иранцу простят, а вот невежливость, недружелюбие или оскорбление другого – никогда.

О гостинице и речи нет. Зухра решительно заявляет:

– Одну я тебя не оставлю!

Преступность в Тегеране на порядок ниже, чем в Москве: по паркам и улицам можно бродить по ночам. Просто персы – очень гостеприимный народ. Зазывать в гости – это в крови. Вот и Зухра опекает меня как маленькую, даже через дорогу переводит за руку. Что, кстати, совсем нелишне при бешеном движении – на светофоры и знаки ни водители, ни пешеходы внимания не обращают.

Ложки на софре

На мраморной лестнице пятиэтажки в жилом комплексе на севере столицы ни соринки, на подоконниках – цветы. У дверей Зухра командует:

– Обувь снимай в коридоре!Читать дальше >>>