Сайты партнеров




GEO приглашает

28-го января в центре современного искусства «Винзавод» c 12:00 до 18:00 пройдет Юна-Фест — выставка-пристройство собак и кошек из приютов


GEO рекомендует

Специальные предложения и скидка 10% от GEO при бронировании размещения на сайте Hotels.com


Антарктида: оазисы жизни

текст: Ларс Абромайт
Антарктида

Вертолет садится, и мы оказываемся на другой планете. Вокруг только ржаво-красная пыль. Необозримая пустыня, обрамленная горами с плоскими вершинами – их называют столовыми. Ни растений, ни следов животных, ни воды. Лишь несколько тонких жил долерита тянутся застывшими черными ручейками, петляя вокруг вкраплений серого, белого и бледно-розового кварца. Когда вертолет исчезает за горами, над долиной повисает гнетущая тишина, нарушаемая лишь нашим чуть слышным сопением – от холода трудно дышать, в носу все слипается. Вот, значит, где придется разбивать палатку.

Адам Льюис с явным удовольствием изучает мрачное выражение моего лица. «Отличное местечко, а?» – ухмыляется он, берет лопату и начинает ворошить гальку.

Геолог из Центра полярных исследований Огайо ждал этого момента почти год. Ради удовольствия покопаться на краю света в красной пыли он и два его товарища по экспедиции, геологи из Массачусетса Дуглас Ковалевски и Алан Эшуорт, преодолели около 20 тыс. километров и привезли с собой почти полторы тонны оборудования.

Дату нашей заброски в лагерь не раз переносили из-за нелетной погоды. Теперь американцы радуются, что дорвались до настоящей работы, это вам не ежедневная маета в лаборатории...

Льюис, Ковалевски и Эшуорт – не кабинетные ученые. Больше всего они любят работать в полевых условиях – ходить по горам, собирать образцы, распознавать редкие формации породы, одним словом «читать скалы». А для этого лучшего места, чем Антарктика, не найти.

Хребет Олимпес находится примерно в 1300 км от Южного полюса. Здесь в сплошном белом панцире антарктического льда, покрывающего территорию больше Европы, зияет темное пятнышко – каких-нибудь 4800 кв. км. Это пылевая пустыня, которую образуют три большие долины – Виктории, Райта и Тейлора, они же Сухие Долины Мак-Мердо.

Четыре месяца в году Сухие Долины погружены во мрак полярной ночи. Часто температура опускается до –50°C. Снег на эту красно-коричневую землю почти не выпадает, дождей здесь не было и вовсе миллионы лет. Почвы пересолены, сильнейшие ветра крошат скалистые кряжи и шлифуют каменные глыбы.

Этот неземной уголок планеты образовался благодаря вершинам Трансантарктических гор – они прикрывают Мак-Мердо от проникающих с юга клиньев континентального льда. Сухие ветры Антарктиды выметают с гор снежные заносы, успевшие слежаться на зубцах этого своеобразного защитного вала. Нагревшийся в нисходящем потоке воздух «впитывает» холод, словно мощный пылесос. Поэтому в Сухих Долинах уже миллионы лет нет снега.

На первый взгляд, они мертвы, как и окружающее их белое небытие. На самом деле – это оазисы, в которых теплится жизнь. Здесь сохранились водоемы: одни никогда не замерзают из-за того, что вода в них слишком соленая, другие хоть и затянуты льдом, но достаточно глубоки, чтобы в грунте на дне могли развиваться бактерии и водоросли.

Это самые экстремальные экосистемы нашей планеты. Ученые полагают, что Сухие Долины могут рассказать, при каких обстоятельствах зародилась жизнь на Земле – и как она могла бы развиваться на других планетах. Здесь изучают пределы возможностей биосферы и этапы формирования Земли.

Следы доисторического прошлого нигде не сохранились так хорошо, как в Сухих Долинах. Во всех других регионах Земли отложения древних эпох «отутюжены» ледниками, размыты дождем, расколоты жарой, пронизаны корнями растений, наконец, распаханы человеком. Неприкосновенные скальные массивы Антарктики еще многое могут поведать о далеком прошлом.

В этом уникальном геологическом архиве Льюис, Ковалевски и Эшуорт надеются найти ответ на вопрос, когда именно район Южного полюса сковали холода и льды.

Но сначала нам нужно дождаться второго вертолета с грузом. У нас с собой только две палатки, нет даже канистр с горючим. И мы ждем. Окружающий пейзаж давит на психику. Через четыре часа мы готовы выть как волки на луну. Нервничает даже повидавший виды Льюис. А вдруг вертолеты не смогут добраться до нас из-за плохой погоды? Без еды и топлива мы здесь долго не протянем.

Нелетная погода в Антарктике часто затягивается на недели. Много лет назад одна группа тоже вылетела налегке – так, как мы сейчас. Правда, не забыла прихватить ящик пива. Высадились, стали ждать снаряжение. Но начался буран, и грузовой вертолет застрял на базе. Люди жили на льду в тесных спасательных палатках целую неделю. И проклинали на все лады замерзшее пиво.

Пока я живо представляю себе, что и нас ждет та же участь, Льюис пытается связаться с диспетчерской на американской станции Мак-Мердо, в двух часах лета от нас. Он расхаживает с чемоданчиком – в нем радиопередатчик, единственная наша связь с миром. Примерно такими пользовались радисты во время второй мировой. Антенной служит 20-метровый провод. Два человека растягивают его, как бельевую веревку.

«Мак-Мердо, Мак-Мердо! Это Гольф-06 с Олимпеса. Как слышите нас?» Молчание. Льюис взывает решительней и громче: «Эй, кто-нибудь! Мак-Мердо, вы нас слышите?» Он пытается менять частоты – все тщетно.

По идее такой аппарат должен без помех передавать и ловить сообщения даже с противоположного края Белого континента. Уж не угодили ли мы в так называемую радиотень – зону, где нет приема? И вдруг как гром среди ясного неба раздается нежный женский голос: «Гольф-06, как вы там, ребята?» Телефонистка объясняет, что вертолет задержался в другом лагере, но прилетит через час-другой. Потом все тонет в помехах и снова наступает звенящая тишина. Но как же нас утешает сама возможность регулярно беседовать с Мак-Мердо!

Ежедневно в установленный час каждая американская экспедиционная группа в Антарктике обязана выходить на связь со станцией. Если ученые забывают это сделать, телефонистки сами начинают вызывать их. Если же никто не отвечает, сразу высылают спасателей.

Похоже, руководство Программы Антарктических исследований США помешано на правилах безопасности. И пусть некоторые из них кажутся чересчур строгими – как еще отследить перемещения 3000 полярников, которые с середины октября до конца февраля высаживаются у залива Мак-Мердо.

Антарктическая станция Мак-Мердо – настоящий город с аэродромами, портом и улицами между похожими на железнодорожные контейнеры домами. Судя по доске объявлений в главном корпусе, народ здесь не скучает. Разноцветные листочки уведомляют об очередном заседании общества чтения Библии, зазывают на курсы йоги или вязания. В Мак-Мердо есть баскетбольный зал, теплица, три кафе и даже боулинг. Телефонная станция и электронная почта обеспечивают постоянную связь с Большой землей. А в Сухих Долинах главное и единственное удобство – спокойствие. Здесь Льюис, Ковалевски и Эшуорт полтора месяца будут жить в палатках при температуре -40°C, питаясь консервами и замороженными продуктами. А под конец обведут красным кружочком долгожданный банный день в своих календариках.

В Сухих Долинах строгий экологический контроль. Исследователи не имеют права мыться все полтора месяца. Да и чем? Воды нет. Для питья и приготовления пищи нужно каждый раз растапливать лед, расходуя драгоценное горючее.

Мало того, установленные в этой зоне правила требуют, чтобы грязную воду и отходы вывозили вертолетом – ни одна капля, ни одна крошка не должны упасть на почву Сухих Долин, дабы в уникальную экосистему не проникли чуждые бактерии. Поэтому после еды геологам придется до блеска вытирать тарелки бумажными полотенцами,__ а в качестве туалета использовать пластиковые бутылки и герметично закрывающееся ведро.

Но несмотря на такие серьезные неудобства, Ковалевски прочувствованно говорит: «Несколько недель в году, которые проводишь здесь – самые лучшие».

Наконец, ближе к ночи прилетает вертолет. Палатки поставлены. Мы садимся на каменную глыбу и разглядываем долину. Я вижу скалы, из которых ветер выточил рога и крылья, отверстия и выступы, бороздки и желобы... Одни камни темные, как бруски хозяйственного мыла, другие белеют, как бильярдные шары. Взбираясь по склонам гор, жилы красноватых пород становятся коричневыми.

Адаму Льюису открыто куда больше. Он различает бурные реки, которые текли здесь более 250 млн лет назад. Тогда Антарктика была еще частью сверхконтинента Гондвана, заболоченного куска суши, доходившего до экватора. Здесь росли гигантские папоротники, а в болотах плескались ящеры, похожие на бегемотов.

Льюис видит, как 180 млн лет назад мощные фонтаны лавы вырывались из земной коры, разделяя массив континента на западную и восточную части, как из кратеров вырывались пылающие реки лавы – она бурлила в жерлах вулканов и вгрызалась в песчаник, проделывая внутри гор километровые штольни.

Льюис может проследить, как сменялись здесь геологические эпохи, вплоть до позднего мелового периода – от 100 млн до 65 млн лет назад. Тогда на плодородной почве Антарктиды, отделившейся от Гондваны и медленно дрейфовавшей на юг, росли обширные хвойные леса. Под их изумрудным пологом жили гигантские птицы, сумчатые животные и мелкие ящеры с огромными глазами, приспособленными к долгой полярной ночи.

Возможно, некоторые из этих существ жили еще в раннем кайнозое, самое позднее 17 млн лет назад. В ту пору узкий перешеек или цепочка островов связывали Антарктиду с Южной Америкой. Когда эта связь оборвалась, шестой континент со всех сторон обступили холодные морские воды. Вокруг Южного полюса начали образовываться ледники, и потоки теплого воздуха перестали доходить до Белого континента.

Леса Антарктики зарастали мхом, их сменила тундра, но потом и она вымерзла. Когда же антарктический ледовый панцирь достиг нынешней величины? На этот вопрос точно ответить не может ни один ученый. Многие полагают, что это произошло 13 млн лет назад, но потом Антарктида несколько раз оттаивала. 5–3 млн лет назад здесь еще могли обитать жуки-долгоносики и пресноводные рыбы, росли высокие деревья.

Адам Льюис думает иначе: последние 13 млн лет Антарктида спит беспробудным холодным сном. Год назад Льюис нашел ископаемые остатки мхов в осадочных отложениях бывших озер. Такие мхи могли расти только в тундре. Кроме того, он обнаружил отложения золы, которые можно точно датировать по изотопам аргона. Этой золе более 13 млн лет, и ее возраст соответствует горной породе, в которой найдены мхи высохшего водоема. Следовательно, считает Адам Льюис, они ни разу не оттаивали с тех времен, в противном случае давно бы разложились.

Вместе с Ковалевски и Эшуортом Льюис ищет теперь другие реликты растений и животных, которые должны подтвердить его гипотезу. В половине первого ночи становится очень холодно. Настолько, что жаль тепла, которое с каждым выдохом улетучивается из легких. Закутанные в три слоя одежды, мы вползаем в покрытые изморозью спальные мешки. Натягиваем шапки, перчатки. Перед сном – кусочек шоколада и последний глоток горячего чая.

В палатке –25°С. Холод давно изменил наши привычки. Он заставляет относиться к собственному организму как к двигателю: чтобы не замерзнуть, он должен постоянно работать, а значит ему постоянно необходимо топливо. Мы ведем долгие дискуссии – растапливать ли лед и согревать ли воду, чтобы засунуть в спальный мешок по паре грелок? Стоит это удовольствие потраченного горючего? А при выборе еды все чаще начинаем подсчитывать калории – их должно быть как можно больше. Горстями отправляем в рот шоколад, орехи, сухофрукты – и все равно худеем.

Мороз быстро приучает планировать любую мелочь. Хотите почистить утром зубы? Тогда после первой же ночи в Антарктиде вы научитесь с вечера засовывать тюбик пасты в спальный мешок, чтобы она не замерзла. То же самое – с контактными линзами, батарейками, печеньем, носками и кремом от загара (солнце здесь жжет сильнее, чем в тропиках. Сгоришь за несколько минут). Две ночи – и мой спальник напоминает барахолку.

Из палатки мы выходим, как в открытый космос. Пуховые куртки – толстые, как матрасы. Громоздкие резиновые ботинки – разработка НАСА для будущих первопроходцев Марса.

Рукавицы обязательно со шнуровкой: потеряете перчатку – отморозите руку. От солнца, которое светит в это время года круглые сутки, глаза защищают темные очки – без них можно ослепнуть.

Льюис два года назад здорово обморозил нос и теперь заклеивает все открытые части лица пластырем. Он идет быстро, слегка согнувшись. Через сотню-другую метров вдруг падает на колени, роется в пыли – и вот уже держит в руках крохотный пучок черных волокон. «Это сухой мох, – говорит он. – И судя по всему, он тоже замерз больше 13 млн лет назад».

Эшуорт и Ковалевски рассматривают находку. Затем, используя то заступ и кирку, то шпатель и мягкую кисть осторожно начинают освобождать от пыли и гальки темный пласт породы – из него торчат еще несколько черных пучков мха. Они нашли ларчик с геологическими сокровищами: скалистая гряда, которая тянется вдоль склона, раньше была краем болота. «Высохшие водоемы, вроде этого, просто клад – говорит Алан Эшуорт. – В них тысячелетиями накапливались семена растений и древесные фрагменты, диатомовые водоросли, мхи и останки насекомых. Тысяча зацепок, позволяющих проникнуть в доисторическое прошлое».

Наконец мы двигаемся дальше. Льюис идет все быстрее. Время от времени он переворачивает камень, отбивает кусок от какой-то глыбы. Как Льюис ориентируется в этом хаосе обломков? Как отличает ценную пыль от бесполезной? «Дело привычки, – объясняет он. – Почувствовать, что под ногами, скажем, вулканический пепел, очень просто: такое ощущение, что идешь по муке».

Это четвертая его экспедиция в Сухие Долины. И за время каждой, по его словам, он начисто стаптывал подошвы своих космонавтских ботинок. Немудрено, если проходить за день 20–30 км по пересеченной местности с грузом на плечах да еще против ветра, порывы которого достигают 70 м/с. А всего по Антарктиде он уже протопал 5000 км.

Еще через два часа чувствуем, что несмотря на наше марсианское снаряжение, промерзли насквозь. Поворачиваем назад. Следующая вылазка в пылевую пустыню состоится через несколько дней. Все это время геологи будут изучать и описывать сегодняшние находки.

Долина Тейлора на «спине» ледника Канада, в 69 км от нашего жилья. Гляциолог Томас Нилен, сделав вид что утирает пот со лба, жалобно стонет: «Ну и жара!» В общем-то 2–3 градуса ниже нуля – для Антарктиды это действительно жарковато. Ветер стих, на небе ни облачка. На ослепительном голубом льду, который вклинивается в Сухие Долины, хорошо видны наносы пыли.

Нагретые солнцем пылинки «впаиваются» в лед на несколько сантиметров, проделывая в нем бесчисленные кратеры и борозды, проходы и отверстия.

Эти углубления называют криоконитовыми стаканами, они есть почти на всех ледниках. Но только в Сухих Долинах достаточно пыльно и одновременно холодно, чтобы отложения криоконита вмерзали в лед, не тающий даже летом. Здесь на леднике высыпают, как веснушки, тысячи таких отверстий с пылью, закупоренных сверху льдом. Томас Нилен, стоя на коленях, возится с измерительным прибором у одного криоконитового стакана, находящегося во льду на глубине 15 см.

«В каждой из этих крохотных капсул – собственный замкнутый мир, – говорит Нилен. – Это инкубаторы жизни Сухих Долин, основа пищевой цепочки».

Вокруг Нилена валяются кабели, реле, термометр и специальная «морозоустойчивая» флэшка – карта памяти. Гляциолог уже оснастил зондами 6 криоконитовых стаканов. Он хочет выяснить, когда эти микровселенные во льду оттают.

Это должно случиться уже скоро. Верхний слой льда, как стеклянная крыша теплицы: он улавливает солнечные лучи, которые с каждым днем антарктической весны (которая начинается в ноябре) становятся все ярче. Лед внутри криоконитовых стаканов растает, и тогда микроорганизмы, которые месяцами крепко спали в осадочных отложениях, проснутся.

Оживет сообщество диатомовых водорослей и цианобактерий, ресничных инфузорий и тихоходок, колоний грибков и круглых червей. В своей капсуле они защищены от ветра, холодов и великолепно развиваются. Их биологическая активность еще больше согреет воду в ледяном стакане, предотвращая новое замерзание инкубаторов.

«Эти капсулы – на удивление стабильное жизненное пространство, – с восхищением говорит коллега Томаса Нилена англичанин Мартин Трэнтер, которого мы встречаем у подножия ледника. – У такой биосистемы многочисленные обратные связи. Благодаря фотосинтезу организмам даже не приходится трудиться для того, чтобы количество ионов водорода в воде достигло уровня африканского соленого озера».

Микромир криоконитовых стаканов может существовать во льду десятилетиями. Но если лето в Антартике выдается очень теплым, ледник подтаивает, в нем появляются каналы, по которым питательные вещества и организмы вымываются наружу. Скудные ручейки талой воды текут по леднику и впадают в покрытые льдом озера. Это многое определяет в экосистеме Сухих Долин.

Все взаимосвязано: пылевые пятна с ледниками, ледники с недолговечными ручейками талой воды, ручейки с озерами, а те – с пылью... Больше нигде в мире нельзя так наглядно проследить экологические связи.

Нилен и Трэнтер входят в группу, которая с 1992 года изучает эти связи. На примере долины Тейлора ученые хотят понять механизмы биотопа, который успешно сопротивляется вечной нехватке света, воды и тепла. Вывести закономерности, которые могли бы помочь при анализе более сложных, менее холодных и сухих сред обитания. Каждый год 25 ученых-экологов из США отправляются со своими студентами в Антарктиду в поисках новых чудес. Например, удивительных лишайников, которые нашли защиту от холодного ветра, сухости и активного солнечного излучения в порах песчаника. Им достаточно даже той влаги и скудного рассеянного света, которые проникают в трещины скал. Высота (если это слово здесь вообще уместно) этих «микролесов» Сухих Долин – всего несколько миллиметров, но по подсчетам экспертов им уже__ двести тысяч лет. Не так долго, но весьма изобретательно, живет самый крупный хищник Сухих Долин – круглый червь Scottnema lindsayae 0,7 мм длиной. Он охотится в земле на одноклеточные организмы, дрожжевые грибки и водоросли. А когда становится слишком холодно, высыхает и впадает в состояние анабиоза. Ветра могут годами носить его как безжизненную пылинку по Сухим Долинам, но достаточно пары снежинок или капель воды, и червь проснется за несколько минут. Ту же стратегию «глубокой спячки» выбрали некоторые виды водорослей – в почве Сухих Долин они переживают засуху и полярную ночь.

Вот уже 10 месяцев в Сухих Долинах не было ни капли воды. Но в середине ноября света становится больше. Скоро с ледников и горных склонов потекут тонкие ниточки ручейков. Они нарушат тишину журчанием и, как первые капли начинающегося в Сахаре сезона дождей, объявят о пробуждении жизни. Несколько дней – и антарктическая пустыня зацветет. В руслах рек Сухих Долин заблестят красные и оранжевые, черные и светло-зеленые пряди водорослей. Скоро ими запестрят и растаявшие края озер. Но все это ненадолго. Через 10 недель ручейки снова иссякнут, края озер затянет льдом. Жизнь в Сухих Долинах снова замрет.

Для исследователей Антарктиды Сухие Долины – не меньшее биологическое богатство, чем саванны Африки для их «теплолюбивых» коллег. Это мир невероятного разнообразия, удивительной игры эволюционных форм.

Но эти чудеса не каждый заметит. Изменения, происходящие в холодной пустыне, слишком медленны для нашего ощущения времени. Слишком обширны равнины долины Тэйлора, чтобы сразу разглядеть жизнь в пыли и во льду.

Ночуем в лагере гляциологов у подножия ледника Канада. Как и мы, Мартин Трэнтер и Томас Нилен спят в палатках. Но у них еще есть домик, в котором исследователи живут большую часть сезона. Он стоит на берегу озера Хор – одного из трех покрытых толстой ледяной коркой озер долины Тейлора.

Почти каждый день сюда прилетает вертолет: привозит инструменты и запасы еды, забирает пробы, мусор и бочки с грязной водой на станцию Мак-Мердо. В домике есть электричество (его дают, и весьма щедро, солнечные батареи), телефон, интернет, микроволновка и кофеварка. Но главная роскошь – два туалетных домика, или, как их здесь называют, «космодрома».

Антарктические унитазы и впрямь похожи на кресла в космическом корабле. Плоды раздумий на этом стульчаке растворяют специальными химикатами. Несколько лет назад из-за передозировки реагентов один из домиков чуть не взлетел на воздух. Может, космодромами их прозвали именно после этого происшествия.

Станцию с Трэнтером и Ниленом делят еще четверо исследователей. Мы застали их в прекрасном расположении духа. Наверное оттого, что им можно принимать душ раз в неделю. По воскресеньям, а сегодня как раз суббота. Впрочем, причиной хорошего настроения может быть кулинарное мастерство хозяек домика Рэ Спейн и Хайди Хаусман. В первый вечер они потчуют нас клецками по-швабски и гуляшом, в следующий – тушеной курицей и креветками по-тайски. А что уж говорить о шоколадных десертах...

Разве могли помыслить о такой роскоши пионеры Антарктиды? Отряд Роберта Скотта, открывший в 1911 году Сухие Долины, ютился в наспех сколоченных хижинах, остовы которых и сейчас еще можно увидеть у станции Мак-Мердо.

Первопроходцы месяцами жили в чаду и ужасной вони, обогревая жилища тюленьим жиром. Они забивались по трое в спальные мешки, болели цингой и ели своих замерзших ездовых собак. Одна из особенностей Антарктиды – то, что на этом огромном континенте нет ни одного человека, который мог бы назвать его своей родиной. Кроме разве что Джона Приску, микробиолога из Монтаны. 22 года назад он впервые увидел Сухие Долины. И навсегда прикипел к ним душой. С тех пор не было ни одного лета, чтобы он не вернулся сюда.

Его дом стоит на краю озера Бонни в 15 км к юго-западу от лагеря гляциологов. Стены хижины украшает плакат (на нем выведено изящным почерком: «Джонни, я тебя жду!») и оставшиеся с прошлого Рождества гирлянды. А в шкафу стоит надувная овечка с надписью «Руки прочь от любимицы Приску!». Под ней Джон Приску любит восседать в кресле и вести с тремя своими коллегами нескончаемый академический диспут: в какой сорт виски лучше класть кубики льда с ледников, а в какой – из озера Бонни.

Озера Сухих Долин похожи на синие кристаллы сапфира. Местами их ледяной покров толщиной от 3 м до 6 м напоминает обкусанный солнцем панцирь ледника Канада, но в основном лед гладкий как зеркало. Ступая по следам Джона Приску и его коллеги Эда Адама, мы осторожно продвигаемся по льду озера Бонни. Прозрачный лед звенит, скрипит, поет под шипами наших ботинок. Под нами – таинственные глубины, которые не менялись на протяжении сотен тысяч лет.

Чувство такое, будто вглядываешься в глубины Вселенной. Как далекие галактики и созвездия, во льду мерцают бесчисленные комочки снега и пузырьки воздуха. Время от времени под нами что-то странно взвизгивает – это от слишком большого напряжения трескается лед.

Озера – сердце Сухих Долин. Все питательные вещества, отложения, бактерии неизбежно попадают сюда: ветер забрасывает их на ледники, а оттуда ручейки талой воды несут их в озера. Этот защищенный ледяным покровом оазис – одно из редких в Антарктике мест, где вода не замерзает круглый год.

Вода подо льдом изолирована от внешнего мира и находится в состоянии вечного покоя, ее слои не смешиваются. На дне озера Бонни вода в 5 раз солонее, чем в море, а на поверхности – пресная, ее можно пить.

В «слоистой» воде на удивление разнообразные формы жизни. Как на коралловых рифах, живущие в озере простейшие, бактерии и водоросли по мере погружения на глубину находят свои экологические ниши. На глубине света меньше, зато больше питательных веществ – они оседают под воздействием силы тяжести. Зеленые и золотистые водоросли живут где-то посередине – на глубине около 15 м. Но некоторые виды водорослей, например Chlamydomonas raudensis, неплохо себя чувствуют и на больших глубинах. У них развит фоторецептор, поглощающий длинноволновый красный свет (он и без того почти не проникает под лед, и они могут эффективнее использовать коротковолновый сине-зеленый.

Другим организмам хватает для фотосинтеза даже тех скудных лучей, которые доходят до дна: там, в осадочных отложениях разрастаются оранжевые, черные и сине-зеленые колонии древних, как сама Земля, цианобактерий.

В антарктических озерах нет ни рыб, ни рачков, никаких форм жизни, размер которых превышал бы 1 мм. И все же этот мир на редкость разнообразен. Его богатство – организмы, которые укрепляют стенки своих клеток молекулами, устойчивыми к холоду. Из бактерий, которые на 70% поражены вирусами. И из водорослей, которые летом поглощают свет и воду как обычные растения, а зимой, в темноте, превращаются в хищников и охотятся на бактерии. «Изучив этот мир, мы сможем определить, в каком минимуме биологического разнообразия нуждается жизнь», – говорит Джон Приску.

В озерах Антарктики различное соотношение азота, кислорода, метана и фосфатов. Два соседних залива озера Бонни представляют собой абсолютно непохожие биотопы: в одном бактерии кишмя кишат (в Сухих Долинах такого больше нет нигде), в другом остаются инертными – возможно, уже несколько тысячелетий. Объяснений этому пока не найдено.

Но еще более таинственными, чем кристально-синие озера, Джон Приску считает те водные резервуары Сухих Долин, которые не видны невооруженным глазом.

Озера могут скрываться даже под ледниками. Например, подземный водоем под ледником Тейлора, который тянется от ледникового щита и впадает в озеро Бонни. Приску и его коллеги предполагают, что этот подземный водоем был открытым, но около 5 млн лет назад был закован льдом.

Он виден только на экранах радаров, с помощью которых исследователи просвечивают ледник, а снаружи приметить озеро можно только по тоненькому темно-красному ручейку под названием «Кровавый водопад», вытекающему из утеса ледника Тейлора.

Своим цветом он обязан железистым солям, содержащимся в воде бассейна. Там исследователи обнаружили бактерии, которые могут питаться во мраке подо льдом только железом, и бактерии, которые питаются серой.

«Жизнь на Земле могла начаться с таких организмов, как эти, – говорит Приску, – в каком-нибудь подземном водоеме – не слишком теплом, но соленом, с неизменным химическим составом бассейна».

Мало того, подобные места, в которых прячутся микроорганизмы, могут обнаружиться и на других планетах – в полярных шапках Марса или на спутнике Юпитера Европе, где астрономы разглядели замерзший океан.

Приску считает, что подо льдом, защищающем от излучения и ветра, могут существовать не только отдельные бактерии, но и комплексные биотопы. «Когда-нибудь, – уверяет микробиолог, – мы их обнаружим.

Приску осторожно вытаскивает бур, которым он сверлил лед озера Бонни для взятия пробы. Ученый выглядит уставшим. Не то что в старые добрые времена, когда они с коллегами приезжали сюда уже в октябре и плевать хотели, что температура опускалась ниже –50°С . Тогда Джон застудил почки и заработал ревматизм. Теперь приходится надевать наколенники и теплый пояс.

Да и приезжает он в Антарктиду без прежнего энтузиазма, больше по привычке. Иногда, правда, Приску мечтает снова всех опередить и нагрянуть в Сухие Долины в разгар антарктической зимы – в полный мрак, в невообразимый мороз. «Как можно понять озера, наблюдая половину их годового цикла?» – сетует он.

Неужели я и вправду побывал в фантастическом мире Сухих Долин? Задумываюсь о результатах своей экспедиции, когда присланный наконец за нами вертолет уносит меня на станцию Мак-Мердо. Куртка пришла в полную негодность, часы остановились, обмороженный кончик носа покрылся коростой. И это все?

Вертолет взлетает, внизу на земле видны следы наших ног, вмятины от палаток... Будем надеяться, что мы не занесли сюда ораву микробов, и наш визит ничего не нарушил в затерянном мире Сухих Долин – в мире, который с таким трудом укладывается в наши представления о жизни, времени и пространстве.

11.05.2011
Связанные по тегам статьи: