В списке семнадцати «пренебрегаемых тропических болезней» на сайте Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) числятся проказа, бешенство и лихорадка Денге — это то, чем болеют в Африке, а в исследовательских институтах США, Европы и тем более России занимаются без особого рвения. Лихорадку Эбола не включают в официальный перечень «пренебрегаемых» только из-за ее выдающихся качеств. Отдельные варианты вируса убивают 90 из 100 заболевших, отчего медики и проявляют время от времени к Эболе интерес того же сорта, что криминалисты — к маньяку-убийце. Но изучают далеко не так активно, как грипп или кариес.

Наука относится к вспышкам заболеваемости в Африке примерно как к челябинскому метеориту: явление редкое, предугадать нельзя. Хорошо бы, конечно, смастерить гигантского робота, который ловит небесные камни руками (в нашем случае — создать вакцину). Но уж точно никак невозможно бросить на борьбу с бедствием все силы человечества.

Приоритеты меняются, когда в 2014 году эпидемия лихорадки Эбола за считанные месяцы убивает больше людей, чем за предыдущие 38 лет (тогда вирус был открыт и впервые описан). 8 августа ВОЗ присвоила ей статус «угрозы мирового масштаба».

Что может успеть вся наука мира в авральном режиме, который навязывает эпидемия? Вообще-то типичный темп работы ученого такой: несколько лет на сбор статистики, несколько месяцев на написание статьи и столько же на ее публикацию. Если это медицинский препарат — годы испытаний и сбора бумаг, которые позволят выставить его на полку в аптеке.

Для начала ВОЗ одобрила использование не прошедших клиническое испытание лекарств. Двое американских врачей, эвакуированных из Африки в США после появления первых симптомов, получили экспериментальный препарат ZMapp из смеси антител. Оба выздоровели.

Канадская фармацевтическая компания «Текмира» провела испытания на макаках-резусах принципиально другого средства: наночастиц с упакованным внутри действующим веществом-нуклеопротеином. Выжили и те, кто получил свою дозу спустя трое суток после заражения (большинство людей умирают на третьи сутки). Случай исключительный: опыты, где приматы гибнут, комиссии по медицинской этике одобряют редко.

Оба новых препарата — штучный товар. А скольких людей может затронуть эпидемия? Сосчитать потенциальных жертв — отдельная научная задача. Оксфордский профессор Оливер Бреди построил математическую модель распространения эпидемии и вычислил: как минимум 30 тысячам человек потребуется лечение или профилактика.

Фабрику новых антител и наночастиц не запустишь за неделю. Но можно присмотреться к уже существующим лекарствам от других болезней — например, к дешевым препаратам-статинам, которые могут притормаживать некоторые важные биохимические циклы. В том числе и процесс воспроизводства вируса.

Ни одну из идей нельзя назвать самостоятельным открытием — скорее, это способ распорядиться ранее накопленным знанием. Чрезвычайные ситуации для науки, как допинг для спортсмена: можно выжать из собственных мышц больше обычного, но для начала нужны сами мышцы. Глупо надеяться, что достаточно собрать самых умных людей вместе, а они уж что-нибудь придумают. Поэтому единственный для цивилизации способ выжить — поддерживать ученых, которые занимаются в мирное время самыми разными сценариями будущих кризисов. Даже если каждый из этих сценариев — от вируса до астероида — имеет ничтожные шансы сбыться. geo_icon